Сидеть и жалеть себя слишком холодно. Стараясь успокоить бешенное сердцебиение, делаю глубокий вдох и, вытянув губы трубочкой, медленно выдыхаю. Озираясь по сторонам, думаю что делать. Заходить глубоко в лес опасно, но и оставаться здесь или идти обратно — безрассудство. Кручусь на месте и со злостью поддеваю ботинком снег. Не вечный же этот проклятый лес? Да и на картах не такой уж он и большой, к тому же я могу выйти в соседние земли, где обо мне ничего не известно.
После принятого решения становится легче. Самое главное, я по-прежнему дышу, а со всем остальным справлюсь. Заглушу в себе горечь, забуду о том, что сегодня произошло и в каком виде мне пришлось предстать перед мужчинами. Быть воровкой не просто, но куда сложнее вытянуть себя и брата из лап голодной смерти.
Матушка после смерти отца долго не протянула. Скончалась от болезни спустя пару лет, оставив нас с Эдом одних без средств к существованию. Дядя, тайком от всех помогавший нам, как только узнал о гибели сестры, оборвал любое общение, не говоря уже о помощи.
Младший брат, холодные пустые комнаты и сводящий от голода желудок заставили меня попрошайничать. Стыдясь себя, тем, что я вместо того чтобы танцевать на балах обмазывала свое лицо сажей и прятала светлые волосы под заштопанную шапку и надевала точно такие же поношенные в разноцветных заплатках мужские брюки, чтобы походить на беспризорника, каждое утро потупив взгляд вытягивала руку с металлической чашечкой в сторону прохожих. Еды едва хватало, а на работу никто не брал. Я — дочь графа, ставшая изгоем, не могла устроиться даже прислугой без необходимых рекомендаций.
Стоя на площади, с завистью поглядывая на мальчишку, который выкрикивал последние новости и раздавал свежие газеты, я злилась на тех, кто, наплевав на манеры, тыкал в меня пальчиком в белоснежной, либо светло кремовой перчатке и осуждающе закатывал глаза.
«Попрошайка, безродный оборванец, замарашка!» — слышала я весь день и с благодарностью склоняла голову каждый раз, когда под ноги кидали кусок хлеба.
Все изменилось, когда ко мне подошёл он.
Мужчина средних лет, вышел из кареты и легким шагом направился ко мне. В отличие от остальных на нём не было перчаток. Он вообще не был похож на столь привычных прохожих. Темно коричневые брюки, заправленные в высокие сапоги, белая рубашка с широкими рукавами, стянутая шнуровкой у горла и темно синий камзол с незаурядными пятнами вышивки подпоясанный широким ремнем привлекал внимание. Никаких больших пуговиц, меха, кисточек и кружева.
Без какой либо брезгливости он подошел почти вплотную, склонился так, чтобы только я слышала, о чем он говорит.
От его предложения пульс участился, а кровь застучала в висках. Продрогшие колени больше не бились друг об друга от холода, а я с недоверием продолжала слушать шёпот незнакомца, столь кстати накинувшего мне на плечи теплый плащ.
В тот день я согласилась на его предложение. Стала его ученицей. Мне необходимо было отработать всего каких-то пять лет, заплатить откупную, после чего я смогла бы начать новую жизнь со всеми необходимыми документами для того, чтобы удачно выйти замуж и навсегда забыть то, чем я занималась. В тот день я стала воровкой.
Деревья, укрытые снегом, расступаются передо мной, открывая дорогу, ведущую к замку, который настолько огромен, что виднеется издалека. Сколько идти до него я не знаю. Лес оказывается намного больше, чем я предполагала, а вот мои силы на исходе. От холода зубы не попадают друг на друга, от усталости я едва ли не валюсь с ног. Единственное, что хочется — это упасть прямо в сугроб и уснуть. Дар забрал себе все силы и теперь глаза закрываются прямо на ходу.
— А еще говорят, что одаренные огнем не чувствуют холода! — ворчу вслух, стараясь хоть как-то взбодрить себя. — Иди, Эмма, иди, — говорю себе. — Если сдашься — умрешь. Ты у себя одна.
Прищурив глаза, я щипаю себя, чтобы держаться на границе сознания, и, ощутив отголосок боли, поморщившись, выпрямляюсь, не позволяя своей спине заваливаться вперёд и умереть от холода. Терять бдительность никак нельзя. Пусть вокруг никого нет, лишь птицы задорно переговариваются друг с другом, да еще слышится какой-то непонятный звук, который достаточно быстро усиливался.
— Одаренные! — ахаю и ныряю под пушистые лапы ели.
Звон колокольчиков и ржание лошади раздается совсем близко. Приглушенный удар сердца по ребрам сбивает дыхание. Это шанс на спасение! Нужно только лишь сделать так, чтобы эти огромные сани остановились.
— Давай же, давай! — злюсь, стараясь оторвать полоску ткани от платья. — Давай, Эмма, давай! Замерзнешь насмерть!
Ткань не поддаётся, непослушные пальцы сгибаются с трудом. А все из-за этого проклятого холода! Поджав губы, я снимаю ботинок с ноги и бросаю его далеко вперед на дорогу. Уж это наверняка привлечёт внимание! Мне всего-то и надо, чтобы мужчина остановился, ну или на худой конец, притормозил лошадь. А уж я промелькну незаметно туда и обратно и прихвачу тёплых вещей, если повезет.
