— Грубо говоря, я знал, что какое-то подразделение [стояло] под Луганским аэропортом, но мы не знали, что это за подразделение. Мы знали: наши ребята. Но мы думали: как? Мы думали, что такая же, грубо говоря, банда, как и мы. Собрал кто-то там, дали добро. Мы думали так.
Мы вообще-то должны были стать именно такой конторой. Нам так это преподносили. Поэтому думали, что это примерно то же самое — добровольцы, которые выполняют задачи.
На Украине я пробыл до шестнадцатого [года], ну, когда домой уезжал в отпуск, туда-сюда. Потом служил то там, то сям до шестнадцатого. А потом домой уехал. Дома сидел, восстанавливался. У меня там контузия была. Ну, что-то надо было дома поделать, потому что помогал всем, а дома ничего не делал, как говорится.
Жена сидела без гроша. Она мне говорит: «Ты придурок, наверное. Идти воевать, когда вообще ничего не платят. За сигарету, грубо говоря». Ну, вопрос не стоял, за что и как воевать. Знали, за что воевали.
— Конечно, было. Это вам скажет любой, кто был там в начале[4], потому что у нас был мощнейший такой настрой идти вперед. Я не знаю, мы бы, наверное, зубами рвали, до Киева сами б дошли. Было обидно, когда остановили наступление. Потом было еще обиднее, когда начали о нас говорить как о наркоманах, пьяницах и мародерах. Стали избавляться из частей уже ЛНРовских, ДНРовских от нас. От добровольцев стали избавляться, мы уже были им не нужны.
— Нечистоплотные отцы-командиры, которые позанимали «должностя», сами себя понаставили на «должностя» и которые в один из моментов, когда крупные боевые действия прекратились, просто перешли красную линию. Они поняли, что можно еще на этом заработать, можно что-то хапануть. Люди-то разные. Командирами, бывало, становились вплоть до бывших преступников. Всякое бывало. Это все нечистоплотность людей.
Но я честно скажу: я об этих случаях слыхал, но я никогда не видал сам, своими глазами случаев мародерства и все такое… Я сам, как говорится, всю жизнь воспитывался в семье, в которой воевали все. И мне всегда говорили: «Ты даже никогда не вздумай трофеи брать какие! Это для солдата западло. Если у тебя нет чего-то или ты замерзаешь, ты можешь взять что-то себе или съесть. Но грабить, мародерничать — это просто нельзя. Ты будешь убит». Так мне говорил мой дед. Поэтому я никогда этим не занимался. И люди, которые были рядом со мной, все порядочные и честные мужики, прошедшие не один конфликт. Такого я не видал.
— Это было уже дома. Было много россиян, которые на Украине были, с моего подразделения много ребят, которые именно в нашей Компании работают. А как попал… У меня друг с подразделения, в котором мы в Луганске, в Алчевске были, в шестой бригаде, они со Стаханова ребята. Товарищ позвонил и спросил: «Не хочешь съездить по профессии?» А так как эта профессия у меня единственная, кроме службы и войны ничего никогда не видал, конечно, согласился. Тем более это был лучший друг мой. Так и попал в это подразделение, попал сюда. В «Карпаты». Потому что в «Карпатах» как раз было очень много россиян, которые на Украине были, ну и пацанов оттуда…
— Первый бой проходил в Дейр-эз-Зоре. Как? Очень тяжело. Нас перебросили с Пальмиры туда. Мы стояли там на высоте Тель-Амир. Обгадили ее всю. Я тогда жестко заболел какой-то кишечной гадостью, кровью хлестало из меня. И только отдуплился, где-то прошла неделя-две — нас перебросили туда.
Был такой четкий, классический марш-бросок. Начался дне, закончился в ночи. В общем говоря, когда мы перешли речку, Евфрат, наутро наши оппоненты были ошарашены тем, что мы стояли на позициях уже лоб в лоб к ним. Они были поражены. Так четко и сразу было все сделано. Заняли позиции, стояли.
Потом поступила задача. Активизироваться стали игиловцы, боевики стали активизироваться, начались неприятные вещи. И поступила задача зачистить этот район от игиловцев, от боевиков, от непонятных людей. Мы должны были три опорника[5] зачистить и завод[6].
Бой был страшный на том направлении, где мы атаковали… Я не могу говорить про участки, где другие шли и как это было… Ни про «пятерку» не могу говорить, потому что я не видел… Могу только с рассказов ребят, с которыми потом в госпитале находился. А так…
Нас было, если брать вместе с танкистами, с минометчиками, наверное, человек сорок. И где-то восемьдесят человек сирийского спецназа. Вот из всех этих людей в живых остались я и еще трое, по-моему. Бой тяжело проходил. Для меня лично сразу было понятно, я уже к тому моменту опытный товарищ был, столько провоевал. Я понял: что-то не то.
