Русский год начинается 14 января. Я в Санкт-Петербурге. Представил в Театре Эрмитажа, созданном Кваренги, рукодельные картины исключительной Марины Азизян. Она рассказала, проиллюстрировала своими тканями итальянский алфавит. Поднялся на сцену с великолепной Алисой Фрейндлих и прочел по-итальянски свои тексты, которые сопровождают работу Марины.
Почти сразу же вышел, чтобы собрать последние лучи заката. Оказался в городе снежной пыли и тумана, который скрывал оледеневшую Неву и растворял в себе некий свет за рекой, где Петропавловская крепость превратилась в пепел на застывшей размытости серебра. Автомобильные пробки наказывали себя нервными фарами, и свет фонарей растворялся в мире умирающих рекламных светлячков, их красноватость вычеркивала слова. Волочу ноги по скользкой грязи, образующей необъятный ковер, который растет, поднимается, вбирая в себя мутные проблески фонарей, пока не становится небом. Редкие прохожие так увязали, закутали все части тела, что напоминают собой бесформенные узлы, которые двигаются как по наказанию, и мне так легко почувствовать себя бедным Акакием Акакиевичем, чиновником Гоголя, утратившим шинель. Я ощущал себя персонажем, о котором читают.
Мы начали пересекать Онегу в час ночи. Проснулись в 7 утра, когда пароход плыл уже в «небе» маленьких темных островов, похожих на упавшие в воду облака. Казалось, они движутся нам навстречу, подгоняемые легким ветром, который еле тревожил профили деревьев.
Пока, наконец, не возник собор Кижи со всеми своими тридцатью тремя серебряными куполами. Он поднимался с плоской полосы земли на воде. Корабль пристал к берегу, и как только мы спустились, влекомые необъяснимой таинственной силой, сразу же последовали по проложенной деревянной дороге, которая слегка пружинит под нашими шагами, как будто желая навязать нам ритм танца. Не знаю почему, но я предпочитаю идти с опущенной головой, может быть, не хочу разрушить предстоящую встречу видом, к которому привыкаешь постепенно и издалека и которому не достает грандиозности — она принесена в жертву расстоянию.
В какой-то момент я почувствовал свежесть тени, которая меня поглотила. Я поднимаю глаза и застываю в изумлении и восхищении от загадочного присутствия, которое застилало небо и, казалось, падало на меня. Кижи-это чудо, которое готово пробудить в тебе веру, прежде всего, в мощные возможности творчества человека, когда он в плену вдохновения. Думаю, что очень редко может произойти в мире такая разрушительная и глубокая встреча.
Красота — это пища, которая может насытить тебя и усталостью. Когда все уходят, я сажусь и протягиваю руку, чтобы сорвать пучок дикой травы. Так я долго сижу спиной к собору в чуть продуваемой ветром тени. Время сделало серыми резные кусочки дерева, которыми покрыты все 33 купола. Дерево крепится без гвоздей. В то время гвозди стоили дорого. Если, к примеру, тебе нужно было использовать 200 гвоздей, то на эту сумму ты мог купить корову. На этом острове в 1700-м деньги были еще под водой. Начинаю бродить вокруг собора, который может подарить любопытным, смотрящим в щели, волшебство своего внутреннего пространства. Мне кажется, что я узнаю в старушке мою мать. Медленно возвращаюсь к кораблю и ложусь на узкую койку в кабине. И тогда пароход отходит от бедного деревянного причала, чтобы дать место другим прибывающим судам. За стеклами кабины вижу Кижи, которые становятся маленькими, и его серые купола посылают прощальные отблески. А мы плывем в небе блуждающих островов огромного озера.
Думаю, что Господь, сойдя на землю, прислонился бы спиной к стенам собора Кижи. Путешествие заканчивается. Теперь корабль приближается к Санкт-Петербургу. От воды поднимается пар, который выпивается солнцем заката. Тарковский был прав. В Италии он страдал от того, что дворцы, горы, итальянская природа группировались «вокруг носа», ему не доставало вида бесконечных пространств, и именно потому он тосковал по России.
После тридцати лет путешествия по России именно здесь, в Суздале, в одном из удивительных городков Золотого кольца вокруг Москвы, я открыл для себя, что русскую грусть можно резать ножом.
Грусть — тоска как влажное пятно в памяти этого народа, который живет на безграничных пространствах, где сказочные монастыри могут превратить тебя в очарованного красотой зрителя. Эта красота вызывает восхищение, но не составляет тебе компанию.
Вчера утром меня тоже настигло уныние. Даже удивительный пейзаж с золотыми точками четырех монастырей, еще сонных, не был в состоянии покрыть грусти, вызванной, казалось, радостными звуками колокола. Был рассвет. Я шел по влажной траве поля за старым домом гостиницы, которая нас приютила. Корова выходит из ворот и проходит рядом.