Время тянулось так лениво, что когда кончилась ночь, Каю казалось, что прошло уже несколько дней. Утром, так и не сумев уснуть, он заставил себя всё же подняться на ноги. Они были ватными, не слушались, но Кай, посидев немножко, всё же встал. Всё тело ныло, как во время болезни, да юноша и не знал, зачем бы ему подниматься? Но он доплёлся до балкончика, сел там, и там остался на весь следующий день. Кто-то к нему приходил, ему что-то говорили, спрашивали, но он мало это запомнил. Приходил Ирилит, говорил он очень тихо, осторожно, посидел рядом с Каем, а потом ушёл, не произнеся больше ни слова, когда юноша спросил его: «Где Горвей?». Это было больше похоже на бред, но Кай ждал барона. Он всем сердцем желал видеть его, хотел чтобы тот пришёл, но Горвей не приходил. Ни монахи, ни добрый Ирилит ему не были нужны. Кай хотел видеть только одного жестокого барона, который всю жизнь называл его пажом. Юноша сам не знал откуда это странное, навязчивое желание. Возможно, оно возникло потому, что только один Горвей мог понять разрывающую его боль.
Юноша не хотел выходить. Вообще больше никогда. Он долгие дни продолжал сидеть в комнате, только иногда подходя к окну, редко ел, ещё реже спал, а если сон и подкашивал его – часто просыпался в холодном поту и с криком ужаса. Он был не в силах справиться с этими своими кошмарами. Хотя кошмарами это другие не смогли бы назвать. Просто ему снилась Лианна. Во сне он видел её так отчётливо, так близко, он снова сжимал её в своих руках, она улыбалась, целовала его лицо, глаза, волосы, что-то говорила, Кай не мог разобрать. Но, просыпаясь, и не чувствуя её рядом, не найдя её руки, которая могла бы отогнать его кошмары, вновь и вновь вспоминая, что её нет, Кай и начинал кричать, не в силах совладать с собой. Он разгромил всё в своей комнате, разбил зеркала и окна, перебил мебель, разорвал все подушки и простыни, разбил посуду и лампады! К нему не решались зайти, монахи толпились у двери, робея перед необузданным гневом и страшной болью, которая уничтожала всё, к чему прикасалась. И только один Горвей решился зайти к нему. Он захлопнул за собой дверь, не говоря ни слова, быстрым шагом подошёл к тяжело дышащему Каю и с силой прижал его голову к своему плечу, обняв рукой. Юноша стал вырываться, кричать что-то, биться, словно схваченный зверь, но барон не отпускал его, пока крик Кая не сменился тяжёлым рыданием, и юноша не застыл. Горвей гладил его по голове, успокаивая, словно маленького ребёнка.
– Что же ты делаешь, дурак, – повторял он. – Ты обещал ей, помнишь? Не смей обманывать доверие моей дочери! Слышишь?
Кай только всхлипывал, с силой вцепившись в барона, как в спасительный обломок дерева в бушующем океане. Если бы не Горвей, юноша бы, возможно, так и не сумел выбраться.
Тяжело поверить, что именно барон оказался тем, кто сумел вытащить Кая из его отчаяния! Прошло около недели, и каждый день Горвей навещал его, заставлял есть, пить, выходить на свежий воздух, следил за ним, словно за больным сыном, и вскоре юноша уже стал больше походить на человека. Он бродил по собору, говорил с монахами, иногда даже улыбался чему-то, но его взгляд, тяжёлый, как свинец, продолжал пугать и отталкивать. Внутри Кая всё было сковано льдом. Встретившись с ним, люди просто не знали что сказать. У него были глаза человека, потерявшего всё.
Много часов юноша проводил в саду, сидя где-нибудь в тени, глядя на воду в пруду или следя за облаками, бегущими наперегонки по небу. Он выглядел так, словно просто отдыхал на природе, но судорога, иногда пробегающая по его телу, говорила об обратном. Это происходило, когда он вдруг вспоминал. Теперь эти мгновения были не так страшны, но, когда он вдруг в шелесте листьев слышал Её голос, сердце его сдавливалось такой болью, что Кай весь на секунду сжимался, словно от ужаса. Тянулось несколько беспощадных мгновений, и всё проходило, он снова чувствовал тепло солнца, дуновение ветерка, а её голос пропадал в листве. Действительно ли это была она? Ведь она тоже дала ему обещание.
Монахам явно не нравилось, что Кай и Горвей уже две недели оставались в Храме. Казалось, что один только Ирилит всегда им рад, всегда добр и отзывчив, но и он был не в силах умилостивить остальных братьев. Да, впрочем, гости и так уже собрались в дорогу.
За это время, проведённое в соборе, Кай и Горвей стали очень близки. Они почти жизненно нуждались в обществе друг друга, и вскоре стали совсем как отец и сын. Юноша проникся теплом и благодарностью к барону, который в минуту отчаяния нашёл в себе тепло для совершенно чужого человека. Но, когда барон предложил Каю ехать с ним ко двору, тот наотрез отказался.
