И тут Завеса коснулась их. Сперва мягко, обезоруживающе, как легкий ветерок, что летит впереди урагана. Облик Сиани расплылся, развеялся в смутный, туманный образ, постепенно растворявшийся в ночном воздухе, пока ее тело не стало настолько прозрачным, что сквозь него можно было видеть берег и скалы. Дэмьен втянул в себя воздух — тот был густым, текучим, он обжигал легкие и воспламенял кровь. Казалось, вокруг звучит музыка, но даже эта музыка была какой-то неопределенной: то тихая и нежная, то сложная и дисгармоничная, то мягкая и плавная, то пронзительная и душераздирающая — словно оркестр, состоящий из множества расстроенных инструментов, пытался сыграть фортиссимо. Дэмьен обнаружил, что дрожит — скорее от растерянности, чем от страха. За спиной панически заржала одна из лошадей и раздались удары копыт. Это тоже смешалось с музыкой, и мерцающая стена Фэа объединила все это в единую гармонию, как будто целый зоопарк зверей взревел согласно, как по нотам. Сила тяжести тоже переменилась — Дэмьена потянуло вперед, в глубь Завесы. Он с трудом удержался на месте — это странная сила притягивала его, словно пение сирен. Все вокруг расплывалось, ничего не было видно отчетливо. Он уже не знал, держится ли по-прежнему Сиани рукой (а может, обеими руками? А может, у нее уже не две руки, а больше?) за его рукав. Сам он ухватился за фальшборт и обнаружил, что перила извиваются у него в руках, словно ползущая змея. Позади один конь захрипел от ужаса, второй — от боли: испуганный товарищ лягнул его. Сиани вроде бы упала ему на руки, а может, это и не она, а клок колдовского тумана, принявший ее облик? Дэмьен даже не был уверен, что Сиани рядом, как не был уверен, что палуба внизу, а не вверху. У ног струилось нечто ледяное, как воды Змеи, и уже начинало засасывать его. Это нечто было пахучим, нежным, соблазнительным, как женские объятия. Дэмьен изо всех сил боролся, чтобы не потерять последнюю связь с реальностью, — или хотя бы теми осколками реальности, что еще оставались в его распоряжении, — и как можно дольше твердо стоять на палубе яхты. А это становилось все труднее и труднее по мере того, как они продвигались в глубь Завесы. Инстинкт самосохранения подсказывал, что пора пускать в ход Творение, но Дэмьен знал, что это опасно и может стоить ему жизни. В лучшем случае Завеса просто сведет его усилия на нет; в худшем — обратит Фэа против него. Священник закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружившего их хаоса — лошадям еще повезло, у них глаза завязаны! — но веки тоже стали прозрачными, как стекло, и Дэмьен по-прежнему видел бурю красок, бушевавшую на маленькой яхте. «Нет!» — приказал он себе и заставил глаза закрыться, закрыться по-настоящему, так, чтобы ничего не видеть. Заставил себя
Казалось, прошла целая вечность — впрочем, может, так оно и было на самом деле: кто может знать, как идет время в подобном месте? — и палуба постепенно снова приобрела устойчивость. Мучительно медленно сила тяжести тоже вернулась к своему обычному направлению и силе. Туман сгустился и обрел знакомую форму и запах — Сиани! Странные огоньки потухли. Музыка утихла. Страх выпустил Дэмьена из своих объятий настолько, что он смог достаточно свободно вдохнуть. Он обнял Сиани и ощутил знакомое теплое, трепещущее женское тело. Она тихонько всхлипывала. «Тс-с-с!» — ласково шепнул Дэмьен, желая успокоить ее. Но голос, искаженный краем Завесы, прозвучал как шипение. Сиани напряглась. У каюты стоял человек — это мог быть Сензи, но все вокруг еще настолько несло печать искажений, что разглядеть что-либо было невозможно. Может, это был капитан, а может, и вовсе какое-нибудь фантастическое видение, созданное диким Фэа.
«Надо просто дождаться, пока это пройдет, — думал Дэмьен. — Ускорить это невозможно. Худшее уже позади. Надо только подождать».