– Я прекрасно слышала каждое твое слово. Отец меня не осудит. Он всегда говорил, что нашу кровь надобно освежить, поскольку ныне Баширы не так решительны и суровы, как прежде. Он считает меня не в меру кроткой девицей. – Она хищно, так, что впору было бы и волчице, улыбнулась Перрину. – Матушка, та всегда хотела, чтобы я вышла замуж за короля, способного одним ударом меча разрубить троллока надвое. Твой топор не хуже любого меча, а что до остального… Надо сказать ей, что ты – волчий король. Едва ли кто-нибудь решится оспорить твое право на этот трон. Вообще-то, матушке хватило бы и того, что ты лихо кромсаешь троллоков, но в качестве короля ты устроишь ее еще больше.
– О Свет! – только и смог прохрипеть Перрин. Она говорила все это почти серьезно. Если хоть наполовину серьезно, и то… Пожалуй, встреча с ее родителями будет пострашней любой схватки с троллоками.
– Ну-ка выпей воды, – сказала Фэйли, поднося кружку к его губам. – У тебя в горле пересохло.
Глотнув, Перрин скривился. Вода оказалась горькой. Значит, подмешала-таки туда снадобье Илы. Он хотел отказаться пить, но Фэйли попросту влила ему в рот полкружки. Оставалось или проглотить, или захлебнуться. И почему эти лекарства всегда такие противные? Небось женщины специально такие делают. Наверняка сами они такую гадость ни за что пить не станут.
– Я же сказал, не надо мне этого зелья! Бррр!
– Правда? Я, наверное, не расслышала. Ладно, тебе так или иначе нужно поспать.
Она погладила его по курчавым волосам:
– Спи, мой Перрин.
Он хотел возразить, сказать, что все она прекрасно слышала, но язык у него заплетался, слова путались, а глаза закрылись сами собой. Открыть их не было сил. Последним, что он услышал, был ее ласковый шепот:
– Спи, мой волчий король. Спи.
Перрин стоял один под яркими лучами солнца близ фургонов Туата’ан. В боку его не было стрелы, и он не ощущал боли. Между фургонами были сложены сучья для костров, над которыми на треногах висели железные котелки, на веревках сушилось белье, но ни людей, ни лошадей не было видно. Вместо обычного кафтана и рубахи на нем была длинная кожаная безрукавка, какие носят кузнецы. Наверное, так и бывает в обычном сне, но Перрин осознавал, что это сон. Он знал, что в волчьем сне все представляется прочным и реальным, от высокой травы под ногами и ерошившего волосы западного ветерка до стоявших поодаль редких ясеней и тсуг. Так оно и было; правда, ярко раскрашенные фургоны Лудильщиков выглядели какими-то нереальными. Казалось, они в любой миг могут задрожать и растаять. Наверное, это оттого, что Туата’ан никогда не задерживаются подолгу на одном месте. Никакая почва не может их удержать.
Раздумывая о том, долго ли эта почва удержит его самого, юноша положил руку на топор – и удивленно опустил глаза. В петле на поясе висел не топор, а тяжелый кузнечный молот. Перрин нахмурился. Когда-то он предпочитал именно молот, но это время миновало. Топор. Ныне он выбрал для себя топор. Навершие молота превратилось в отточенный полумесяц с отходящим от него большим шипом, но тут же вновь обернулось увесистым цилиндром из холодной стали. Миг – и снова появился топор, затем опять молот… Наконец превращения закончились. На поясе у Перрина теперь висел топор, и он смог перевести дух. Раньше такого не случалось. Прежде, находясь здесь, он мог легко превращать одни вещи – во всяком случае, свои – в другие.
– Мне нужен топор, – твердо сказал себе юноша. – Топор.
Оглядевшись по сторонам, он приметил на юге фермерский дом. На ячменном поле, окруженном грубой каменной оградой, пасся олень. Присутствия волков не ощущалось, и Перрин не стал призывать Прыгуна. Волк мог услышать или не услышать, прийти или не прийти, но кто поручится, что где-то поблизости не затаился Губитель? Внезапно его пояс оттянул ощетинившийся стрелами колчан, уравновесивший топор на другом боку, а в руке оказался крепкий длинный лук с наложенной на тетиву стрелой с широким наконечником. Левое предплечье прикрывал толстый кожаный наруч. Вокруг ничто не двигалось, кроме, конечно, того оленя.
– Вряд ли я скоро проснусь, – пробормотал Перрин себе под нос. Что бы там Фэйли ни подмешала в воду, облапошила она его ловко. Он увидел всю эту картину, словно наблюдал ее через плечо девушки. – Влила свое зелье мне в рот, ровно младенцу, – прорычал он. – Ох уж эти женщины!
Он сделал шаг, один из тех длинных шагов, – земля вокруг расплылась – и ступил на фермерский двор. Из-под ног с кудахтаньем выскочили две или три курицы, похоже уже успевшие одичать. Сложенный из камней овечий загон был пуст, а оба крытых соломой амбара заперты. На окнах висели занавески, но, несмотря на это, двухэтажный дом выглядел необитаемым. Если все это правдивое отражение реального мира – а в волчьем сне обычно так и бывало, – люди уже не один день как покинули ферму. Фэйли была права: его предостережение достигло и тех краев, где он сам не побывал.
