На этот раз он мчался изо всех сил, надеясь, что противник не успел его заметить. Всего тремя молниеносными прыжками одолев расстояние до Песчаных холмов, Перрин сделал широкий круг и вернулся на тот же склон, но выше, туда, где воздух был разреженным и холодным, а немногочисленные деревца, похожие скорее на кусты, росли шагах в пятидесяти одно от другого. Выше того места, откуда вылетела стрела и где мог таиться в засаде невидимый враг.
И там, в сотне шагов ниже по склону, Перрин увидел того, кого искал. Высокий темноволосый человек в темном кафтане припал к земле рядом с гранитным валуном величиной со стол. Держа в руках наполовину натянутый лук, он терпеливо изучал склон. Впервые Перрину удалось рассмотреть врага как следует – для волчьих глаз сто шагов не расстояние. Губитель был в темном, с высоким воротом кафтане, какие носят жители Порубежья, а лицом удивительно напоминал Лана – словно это был его родной брат. Но Перрин знал, что у Стража нет братьев, да и вообще никаких родичей нет. Выходит, этот Губитель из Порубежья. Может, он шайнарец? Хотя нет, те обычно обривают голову, оставляя лишь прядь на макушке, а у этого волосы длинные, перехваченные кожаным ремешком, как у Лана. Но он не мог быть малкири. Никого из малкири не осталось в живых – никого, кроме Лана.
Впрочем, откуда бы ни был Губитель родом, Перрин не испытывал угрызений совести, целясь ему в спину. Этот человек сам пытался убить Перрина из засады и едва не преуспел. А выстрел сверху вниз всегда непрост.
То ли Перрин слишком долго целился, то ли враг почувствовал на себе его холодный взгляд, но неожиданно Губитель метнулся в сторону, расплылся в пятно и исчез на востоке.
Выругавшись, Перрин бросился вдогонку. Три шага – и он у Песчаных холмов, еще один – в Западном лесу. Губитель будто затерялся среди дубов, миртов и густого подлеска.
Перрин замер и прислушался. Тишина. Смолкли даже белки и птички. Он потянул носом – в воздухе висел запах недавно прошедшего маленького оленьего стада, а еще другой, едва ощутимый – напоминающий человеческий, но слишком холодный, бесчувственный и неуловимо знакомый. Губитель был где-то рядом. Но в лесу тихо, не было даже ветерка, который подсказал бы, откуда этот запах исходит.
– Ловко ты придумал, Златоокий, запереть Путевые Врата.
Перрин напряг слух. Невозможно было понять, из какого уголка чащобы доносится этот голос. Нигде даже лист не шелохнулся.
– Если бы ты знал, сколько отродий Тени погибло, пытаясь вырваться здесь из Путей, тебя бы это порадовало. Мачин Шин пировал у этих ворот, Златоокий. Ловко придумал, да не очень. Ты сам видел: врата-то снова открыты.
Кажется, голос доносился справа. Перрин бесшумно, как на охоте, заскользил между деревьями.
– Поначалу троллоков здесь было всего несколько сотен, Златоокий. Их вполне хватало, чтобы держать в напряжении этих глупцов в белых плащах и чтобы карать смертью всех отступников. – В голосе Губителя послышался гнев. – Поглоти меня Тень, если тот человек не столь же везуч, что и Белая Башня. – Неожиданно он издал смешок. – Но ты, Златоокий, явился так неожиданно и так кстати. Кое-кто мечтает увидеть твою голову насаженной на пику. Теперь твое драгоценное Двуречье прочешут от края до края, но тебя рано или поздно выкорчуют с корнем. Что ты на это скажешь, Златоокий?
Перрин замер возле толстого, узловатого ствола громадного дуба и, холодея, всматривался в лес. Почему этот человек так разоткровенничался? Почему вообще заговорил? «Да он просто подманивает меня!»
В лесу по-прежнему не было никакого движения.
«Губитель хочет, чтобы я подошел поближе, чтобы угодил в западню, это ясно. А я хочу добраться до него и вцепиться ему в глотку». Однако Перрин вполне может и сам погибнуть, и если это случится, то никто не узнает, что Путевые Врата открыты и через них сотнями, а то и тысячами проникают троллоки. Нет, он не станет играть в ту игру, которую навязывает Губитель.
Решив покинуть волчий сон, Перрин, невесело усмехнувшись, велел себе проснуться, и…
…Фэйли обнимала его за шею и покусывала бородку маленькими белыми зубками, а возле походных костров наигрывали какую-то зажигательную мелодию скрипки Лудильщиков. «Порошок Илы! Я не могу проснуться!» Ощущение, что все происходит во сне, исчезло. Перрин со смехом заключил Фэйли в объятия и понес к теням, где трава была так мягка.
Пробуждение было медленным и мучительным. Вместе с сознанием возвращалась тупая боль в боку. Из маленьких окошек струился свет. Яркий свет. Утро. Перрин попытался сесть и со стоном откинулся назад.
Фэйли вскочила с низенького табурета, – судя по запавшим глазам, она не спала всю ночь.
– Лежи спокойно, – сказала она, – ты и так все время метался во сне. Хорошо, я удержала, не давала тебе ворочаться, не то эта штуковина проткнула бы тебя насквозь. И теперь, раз уж ты проснулся, такого тем более допустить нельзя.
В дверях, словно темный клинок, маячила фигура Айвона.
