– Ну, ты даешь, – вытирая слезы, кое-как совладал он с собой. – Виза, в Андорру? И чтобы Борис самолично ее выдал? Такого у нас еще не было. Если честно, никакой границы с Испанией, кроме той, которая на карте, у нас нет: ни горные тропы, ни дороги, ни мосты никто не охраняет. То же самое и с Францией, но только с нашей стороны: французские пограничники делают вид, что границу охраняют, хотя при желании обойти их посты проще простого. Так что никаких виз не надо, поедешь со мной, – великодушно решил он. – Только у меня маленькая просьба: чтобы соблюсти дипломатический протокол, я должен сообщить президенту о цели твоего визита, поэтому скажи мне, Мишель, по-честному, какая нелегкая несет тебя в Андорру?
Когда Кольцов рассказал о проблеме испанских сирот, о благородной позиции властей Андорры и подлой – французского правительства, Зуев не на шутку разозлился:
– Вот мерзавцы, а?! Я всегда говорил, что лягушатники – народ ненадежный. Для них главное – насытить свое брюхо и отложить сотню франков на черный день. Они и в Гражданскую нас предали: высади они в Одессе не сотню зуавов, а десяток полноценных дивизий, большевики покатились бы до самой Москвы. Впрочем, извини, – смутился он, заметив, как изменился в лице Кольцов, – ты же был на той стороне, и от французских штыков могло достаться и тебе. Ладно, это дело прошлое, и возвращаться к нему не будем… Эх, жаль, что о детях я не знал раньше, – вздохнул он, – а то бы такую устроил бучу – в Париже-то бывших поручиков немало, что власть предержащие прокляли бы тот день и час, когда закрыли границу.
– Когда мы можем выехать? – прервал его монолог Кольцов.
– Да хоть сегодня.
– Сегодня я не смогу. Вернее, мы не сможем, – замялся Кольцов. – Есть, знаешь ли, одна закавыка.
– Что еще за закавыка?
– Дело в том, что я еду не один. Со мной будет фотокорреспондент.
– Прекрасно, – одобрительно кивнул Зуев. – Хороший репортаж должен быть подкреплен фотографиями – сам же меня учил. Парень-то хоть свойский, стрельбы не боится?
– И свойский, и стрельбы не боится, – без тени сомнений ответил Кольцов, – но только это не парень.
– Не парень? Старик, что ли? – усмехнулся Зуев.
– Этот фотограф – женщина. И не просто женщина, а моя гражданская жена. К тому же она не русская, а немка, и зовут ее Мария Остен, – выпалил Кольцов.
– Вот так пироги-и, – от неожиданности присвистнул Зуев. – А она, часом, не…
– Нет, – перебил его Кольцов, – Мария не нацистка, она убежденная коммунистка, и я ее знаю уже пять лет.
– Да ты не волнуйся, – успокоил его Зуев, – в какой она партии – мне без разницы. Главное – она с тобой, а ты с дрянной бабой общаться не будешь, в этом я убежден. Где она сейчас-то?
– Сейчас она у Терезы Лопес. Идею с поездкой в Андорру подкинула Тереза, поэтому Мария, если так можно выразиться, получает от нее последние указания.
– А хочешь пари, – лукаво прищурился Зуев, – что Тереза поедет с нами?
– Что она там не видела? – отмахнулся Кольцов. – Да и Пасионария ее не отпустит: на носу заседание ЦК, и вся оргработа, как всегда, на плечах Терезы.
– А вот и отпустит, – настаивал на своем Зуев. – И даже прикажет на пару дней съездить в Андорру.
Самое странное, что так оно и случилось. Когда запыхавшаяся Мария примчалась в отель и выпалила эту новость Кольцову, тот только развел руками.
«Ну, что ж, – подумал он, – значит, Зуев знает что-то такое, чего не знаю я».
На самом деле Зуев знал не так уж много: он знал о романе Бориса Скосырева с Терезой Лопес – и только. Между тем была тайна, о которой не ведал даже Скосырев, ее знали только двое: Тереза Лопес и Долорес Ибаррури. Да и Долорес узнала о ней случайно. Однажды утром они тряслись в стареньком «фордике», намереваясь побывать в штабе отличившегося в боях батальона. И вот ведь незадача: то ли от тряски, то ли от чего другого Терезу время от времени тошнило и машину приходилось останавливать.
– Что с тобой, девочка? – встревоженно спрашивала Долорес.
– Что-то не то съела, – успокаивала ее Тереза. – Приму таблетку, и все пройдет.
Она принимала таблетку, на некоторое время тошнота отпускала, а потом возобновлялась с новой силой.
«Нет, тут что-то не то, – подумала Долорес, – подозреваю, что дело не в пищевом отравлении».
– Остановись! – приказала она шоферу, заметив раскидистое дерево и текущий под ним родник. – Можешь перекурить, а мы посидим в тенечке.
Когда Тереза умылась холодной водой и заметно посвежела, Долорес предложила ей бутерброды.
– Нет-нет, – торопливо отказалась Тереза, – на колбасу я и смотреть не могу. А вот с селедочкой съем.
– И давно это у тебя? – полюбопытствовала Долорес.
– Что?
– Ну, тошнота, отсутствие аппетита, тяга на солененькое.
– Недели две, – как невинная девочка, ответила Тереза.
– Все ясно, – потрепала ее по щеке Долорес. – Ты беременна.
– Что? – в испуге вскочила Тереза. – Как это – беременна? Не может быть! Я же не замужем, – покраснев до корней волос, неожиданно для себя выпалила она.
– Увы, – понимающе улыбнусь Долорес, – такое случается и с незамужними синьорами.
