– Что случилось? – неловко топтался около нее Борис. – Кто обидел? Какая муха тебя укусила? – пытался он шутить. – Ты только скажи, – схватил он трость, – я ей башку враз отрублю, а потом сделаю чучело и на день рождения подарю тебе.
– Вот-вот, – сквозь следы начала улыбаться леди Херрд, – ты все такой же герой, а я старенькая старушка. Подошла сейчас к зеркалу – и чуть его не разбила.
– Да оно же кривое, – подыграл ей Борис. – Я сам обхожу его стороной. Особенно после хорошей выпивки, – скорчив страдальческую гримасу, добавил он.
– Вот-вот, тебе можно все, а я… а мне, – по-девчоночьи шмыгала носом леди Херрд, – нельзя ничего. Этот зануда Иствуд все запретил. Нет, ты только подумай, кроме овсянки и омлета, я ничего не ем и, кроме кефира и какого-то дурацкого отвара, ничего не пью. Я забыла, что такое бокал вина или рюмка коньяка.
– А может, пока его нет, по стаканчику хереса? – воровски оглядываясь по сторонам, предложил Борис. – Как в старые времена, а? И слезы уймутся, и настроение улучшится, и ты снова станешь не старенькой старушкой, а прежней Ламорес. Кстати, наговариваешь ты на себя совершенно напрасно, – стараясь держаться молодцом, бодрячески продолжал Борис, – никакая ты не старушка: просто устала с дороги, да и зеркало, как я уже говорил, кривое. А уж как давно я его протирал!
– Ох, Борька-Борька, барон ты мой дорогой, – окончательно пришла в себя леди Херрд, – и что бы я без тебя делала?! Зря я тогда отсюда уехала, ей-богу, зря! Здесь жизнь бьет ключом, все время что-то происходит, к зеркалу и подходить-то некогда. А в Англии? Нет, мой дорогой, ты себе представить не можешь, какая скука в этой промокшей до костей Англии!
И что самое странное, то ли от скуки, то ли от безделья возникла мода на здоровый образ жизни: все бросают пить и курить, ходят пешком, едят, подсчитывая калории, от этого так сильно худеют, что выпирают ребра, и все свободное время проводят у врачей. А уж те, какую-нибудь болячку, да найдут! Как я этой моде ни противилась, но в конце концов оказалась такой же дурой, как и все – не быть же, в самом деле, белой вороной – и притащилась к Иствуду. То ли он действительно хороший доктор, то ли его привлекла платежеспособность пациентки, но он нашел у меня такой букет болезней, что прямо хоть ложись и помирай. С тех пор я не выхожу из дома без мешка лекарств, – мрачно пошутила она, – и принимаю их строго по часам.
– К черту! – рубанул тростью воздух Борис. – К черту доктора, к черту Англию, к черту здоровый образ жизни! Никаких болезней, кроме самого обычного сплина, то есть хандры, у тебя нет. А хандра, как ты правильно сказала, возникает от безделья. Поэтому ты очень правильно поступила, став членом фонда имени… как ее, – заглянул он в брошюру, – имени Флоренс Найтингейл. – И просто молодчина, что приехала в Андорру, чтобы помочь испанским детям. Ты не представляешь, сколько у меня из-за них хлопот! Вы с Иствудом буквально на день разминулись с целой делегацией из Мадрида во главе с русским журналистом Кольцовым и, – задумавшись, как представить Терезу, он на мгновенье споткнулся, но, с облегчением вздохнув, быстро нашел нужную формулировку, – с ответственным работником компартии Испании синьорой Лопес. Если бы ты знала, какой мы разработали грандиозный план, чтобы подвигнуть французов открыть границы!
– С кем, – тут же почувствовала неладое леди Херрд, – с синьорой Лопес?
– Что «с синьорой Лопес»? – поперхнулся Борис, вспомнив поговорку о том, что любящая женщина соперницу чует за версту.
– План. Вы его разрабатывали вдвоем с синьорой Лопес или всей компанией? И как ее, кстати, зовут?
– Зовут ее синьорой Лопес, – на всякий случай сделал вид, что обиделся, Борис. – Впрочем, Кольцов называл ее Терезой. А что касается плана, то…
– Дальнейшее меня не интересует, – милостиво взмахнула рукой леди Херрд. – Главное, чтобы эти планы касались детей, а не синьоры Лопес.
– Ну, Ламорес, ну, как ты можешь? – старательно продолжал обижаться Борис. – Мы тут ночей не спали, – брякнул он, – чтобы… – прикусил он язык, – чтобы придумать, как пристыдить французов. Но теперь, когда в дело вмешалась Лига Наций, не понадобятся ни зубодробительные репортажи Кольцова, ни демонстрации у посольств Франции в европейских столицах, ни организованные коммунистами забастовки на лионских фабриках и парижских заводах.
