– Ай да Мишель! – от всей души пожал его руку Зуев. – Ты не поверишь, но именно этого я от тебя ждал. Как мы говорили в молодости, в разведку я бы с тобой пошел, но сказать то, что сказал ты, ни за что бы не решился. А ты сказал! За одно это я тебя уважаю как по-настоящему честного и храброго человека. Уважаю, – разволновался он и с бульканьем выпил полграфина воды, – но искупать грехи тем способом, на который ты намекал, – помнишь наш давнишний разговор – не буду. Не буду, потому что не верю! Нет, не тебе, – прижал он руку к сердцу, – а тем людям, которые поручили тебе эту миссию. Уж если расстреливают маршалов, политкаторжан и тех, кто штурмовал Зимний, да не втихую, а расписывая это в «Правде», то что уж говорить о нас, проливших немало большевистской крови. Это тебе мой ответ. Твердый и окончательный! – притопнул он по старой привычке ногой.
– Что-то вас, ребята, не туда занесло, – на правах хозяина миролюбиво заметил Борис. – Сколько люди существуют, столько друг друга и убивают, а по делу или не по делу, это ведомо лишь Всевышнему: придет время, он разберется, кто прав, кто виноват, и каждому воздаст по заслугам. Я не прав? – обернулся он к Терезе.
– Я отвечу, – неожиданно тихо и даже печально начала Тереза. – Но не тебе, а Михаилу. Я поняла, я все поняла и все твои аналогии уловила. Но одно дело – репрессии в стране мирной, и совсем другое – в воюющей. О мирной говорить не буду: я ее совсем не знаю, ни с кем из руководителей не встречалась и задать волнующие меня вопросы не могла. Хотя со всей ответственностью заявляю, что ставший нормой лозунг «Лес рубят – щепки летят!» мне кажется диким, варварским и преступным. Ведь щепки – это люди, а жизнь каждого человека ни с чем не сравнимая ценность, и отнять ее может только тот, кто дал, то есть Господь Бог. Я хоть и атеистка, но в Бога-Отца, то есть в Создателя, верю.
На эту тему мы постоянно спорим с Долорес, и при всем уважении я ее взглядов не разделяю. А она считает, при этом ссылаясь на Ленина, что большой цели без большой крови достичь невозможно. Отсюда и расстрелы пленных франкистов, расправы с проявившими трусость или неумение воевать солдатами и офицерами, и даже с просто инакомыслящими.
Не забывайте, что эту кровавую вакханалию начали не мы, а фашисты. Вы знаете, как Франко и его подручные обращаются с нашими людьми? Они-то не связаны никакими гуманистическими обязательствами и кровь проливают реками. Что касается участившихся случаев измены и предательства, то среди прочих есть довольно скверное и в то же время печальное объяснение. Дело в том, что недавно Франко издал закон, обвиняющий в государственном преступлении не только тех, кто входил в состав Народного фронта и с оружием в руках защищал республику, но и людей, проявивших, как он пишет, опасную пассивность, то есть не боровшихся против Народного фронта. Так государственными преступниками, подлежащими уничтожению, стали все испанцы, живущие на территории, контролируемой правительством Народного фронта.
Правда, кое-кому Франко дал шанс выжить. Но для этого надо либо с оружием в руках перейти на его сторону, либо, находясь в рядах республиканцев, нанести им существенный ущерб. Вот и начали искупать свои грехи перед фашистами перетрусившие чиновники, партийные деятели и штабные офицеры. И что нам остается делать? Наша контрразведка их выявляет и ставит к стенке.
Ну, а насчет командиров, которые без приказа оставили свои позиции, и за это их якобы расстреляли, то это не более чем слухи. Я знаю всего два таких случая, да и то их расстреляли не за то, что они отступили, а за то, что при этом оставили врагу склады с военной техникой, оружием и боеприпасами, которых нам катастрофически не хватает.
– Баста! – вышел на середину комнаты Борис и, как шашкой, рубанул воздух тростью. – Хватит! От этой говорильни ничего не изменится, а дел у каждого из нас по горло. Всем, кто уезжает – отдыхать, а тем, кто остается, – помочь им собраться в дорогу!
Когда все разошлись и на веранде, кроме Терезы и Бориса, никого не осталось, он посадил ее к себе на колени, прижался ухом к животу, велел ей замереть и начал вслушиваться в несуществующие звуки.
– Молчок, – разочарованно констатировал он. – Ни звука.
– Так ведь ночь на дворе, – рассмеялась Тереза. – Спит наш малыш, и тебе, мой дорогой, пора на боковую, – поправила она его пробор.
– Не могу, – потянулся Борис. – Ни в одном глазу! Столько событий, столько волнений, столько проблем! А будет еще больше! – вскочил он. – Значит, так, пока ты помогаешь Михаилу и Марии с усыновлением ребенка, я отправляю в Париж Гостева: он хорошо знает отца Дионисия, и они решат все проблемы, связанные со свадьбой и венчанием. Ты, случайно, не передумала? – наклонился он к Терезе. – В православие перейдешь? Венчаться будешь?
– Да буду, буду, – взяла его трость Тереза и пощекотала ею Бориса. – Только я думаю, что до Парижа нам не добраться, граница-то закрыта.
