Эрик умолк, унесся мыслями в далекое отрочество и юность. Софья тоже молчала, размышляла, прижавшись щекой к теплой груди Эрика и поглаживая его по плечу. Ей вспомнилось, как она молила Бога за папу, чтобы он выздоровел, даже в церковь ходила, свечки ставила. Были и ежевечерние молитвы перед домашней иконой, и целование крестика, который носила на груди с самого крещения, и сон с Библией под подушкой – что она только не пробовала. И так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, пока ночной звонок из больницы не выпарил раскаленным железом озерцо надежды, пока не обрубил грубым топором бесконечный поток молитв. Дальше вместо них потекли стенания, плачь, рыдания. Некоторое время спустя, после похорон, она зашла в церковь, где отпевали папу. На глаза ей попался батюшка. Рыдая у него на плече, закидывала его одним и тем же вопросом, строчила, словно отбойным молотком: почему, почему, почему? Папа был верующий и при этом хорошим человеком, добрым и мягким, точь-в-точь как Христос учил. И она молилась за него, и мама молилась, и даже неверующий брат тоже умолял Бога спасти отца, неумело крестясь. Все родственники и знакомые – никто не остался равнодушным к папиной страшной болезни и близящемуся исходу. Ведь по логике вещей должно – даже обязано! – было произойти если не чудо, то хотя бы просто исцеление или некоторое облегчение, пусть даже временная ремиссия; ведь бывает же так с другими. Но только не с ним. Почему? Неисповедимы пути Господни, с печальным вздохом отвечал на это батюшка, и больше ни слова. Похоже, сказать было нечего. Или было что, да сан не позволял.
Софья подняла взор на Эрика, он глядел куда-то вдаль, сквозь стены и даже сквозь затянутое тучами небо.
– И что? – спросила она. Эрик моргнул, озадаченно уставился на нее, пытаясь понять смысл вопроса. Она пояснила: – Решил, что написал бы на его надгробном камне?
Эрик понимающе просиял, кивнул:
– Да, но совсем немного. Что можно сказать убитому тобой богу? Только три слова: спасибо, прости, прощай.
Перестук каблуков, размеренный, как щелчки метронома, гулко отдавался в низких сводах туннеля. Анджела решила пройти пешком двухкилометровый путь до лифта, чтобы успеть собраться с мыслями, размяться, отвлечься. То, что ей пришлось услышать от пленницы, требовало неторопливого, вдумчивого осмысления. Истинная картина происходящего, реальный масштаб всех событий, чудовищная громадность нависшей над миром угрозы – все это навалилось тяжелейшим грузом и придавило, распластало, размазало, вызвало дикое желание визжать от ужаса. Никакие из самых отчаянных, безумных фантазий голливудских сценаристов, клепающих бесчисленные блокбастеры про покорение Земли инопланетянами, не идут ни в малейшее сравнение с тем, что происходит сейчас среди нас. Реальность, как всегда, оказалась гораздо страшнее самого жуткого вымысла.
В эти самые минуты пришельцы, называющие себя леймами, проводят скрытую оккупацию планеты, используя предателей-отморозков. Десять землян добровольно вызвались распространить искусственно созданный вирус, который запрограммирован уничтожить людей в том виде, в котором мы их знаем, и изменить саму природу человека, превратить гомо сапиенс в некое новое, доселе невиданное, но очень удобное для леймов существо.
Что ж, можно было ожидать, что леймы не ограничатся уговорами и увещеваниями, щедрыми посылами и сладкими обещаниями рая на Земле. Они предприняли вполне конкретные шаги, их слова сменились действиями. Цель очевидна: взять человечество под контроль. Вживленный прямо в мозг чип дистанционного управления, подключенный к кораблю-матке, который завис в межпланетном пространстве где-то недалеко от Земли, предоставит прямой и неограниченный доступ к сознанию человека. Ошиблись сценаристы и продюсеры: не будет взорванных городов и радиоактивных пустынь, толп гигантских монстров и батальонов непробиваемых, палящих лазерами роботов. Не будет даже существ-паразитов, вселяющихся в человеческие тела. Все гораздо проще, эффективнее, жутче: сознание под полным и абсолютным контролем. Люди – бессловесные марионетки; не потому, что боятся и не смеют сопротивляться, нет, а потому что