Они прошли немного еще, протиснулись меж праздных зевак и вскоре увидели впереди шагающие по улице нестройные колонны демонстрантов. Среди них – в основном молодые парни, но были и взрослые мужчины, редкими вкраплениями виднелись женщины и девушки. Над толпой трепетали, словно паруса над морем, транспаранты и плакаты. Вторя призывам заводил и координаторов, люди хором выкрикивали лозунги. Эрик прислушался и расслышал разноголосое: «Лейм только для белых! Лейм только для белых!». По спине пробежал холодок, сердце часто забилось. Вгляделся в написанные на транспарантах слова – потерял дар речи: «Не допустим слияния с черножопыми!» и на другом: «Негры в Африку, французы в Лейм!».
По обе стороны от демонстрантов выстроились беснующиеся толпы социалистов и антифашистов, щедро сдобренные смуглыми и черными лицами. Их с трудом сдерживал полицейский кордон, ощетинившийся резиновыми дубинками из-за высоких щитов. Антифашисты выкрикивали ругательства и проклятья в адрес демонстрантов, швыряли в них яйца, гнилые помидоры, бутылки. Кое-где вспыхивали яростные потасовки, полиция не всегда успевала реагировать и разнимать. То там, то тут виднелись лежащие на земле люди с окровавленными лицами. Некоторым пытались помочь, а кого-то просто игнорировали или пинали ногами, если тем не повезло упасть на «чужой» стороне. Во главе медленно бредущей колонны ехала бронированная полицейская машина. Мегафон на ее крыше не замолкал, пытаясь пробиться сквозь царящий вокруг шум и гвалт. Власти призывали сохранять спокойствие и не совершать противоправных действий, но люди не слышали этих слов, они внимали лишь собственным страстям.
На некотором отдалении от побоища проходил еще один митинг. Толпа людей собралась вокруг помоста, на котором экзальтированный оратор – немолодой седовласый мужчина в очках – энергично размахивая руками и, тыча пальцами в двигающуюся колонну демонстрантов, выкрикивал в мегафон лозунги и короткие пассажи, смысл которых сводился к тому, что цивилизованная Европа не допустит проявлений расизма и не потерпит попрание идеалов свободы, равенства и братства, от кого бы эти проявления не исходили – от поднявших голову националистов или пришельцев.
Затем оратор сменился, на трибуну взобралась молодая женщина в длинной белой майке навыпуск. На шее палестинский платок, на ногах потертые джинсы и кроссовки, оголенные руки в наколках, живого места на коже не видно. Она схватилась за рукоятку мегафона обеими руками, ее визгливый, многократно усиленный голос разнесся над площадью, призывая бойкотировать Лейм, если пришельцы не разделят идеалов свободы и равноправия, демократии и прав человека.
Эрик в ужасе посмотрел на Софью, та ответила пораженным взглядом. В этот маразм верить не хотелось.
«Ущипни меня, – попросила она, – похоже, я сплю».
Эрик лишь с досадой покачал головой, взял ее под руку и повел прочь от столпотворения. Из-за спины еще долго доносились выкрики хора из тысяч голосов, вой сирен, свист и улюлюканье вперемешку с призывами и прокламациями. Наконец Эрик и Софья свернули за угол, стало тише. Они направились к ближайшей станции метро.
– Безумие какое-то, – бормотал он себе под нос. – Бред, массовое помешательство…
– Расслабься, – попыталась успокоить его Софья, – разве ты не понял? Не были бы люди такими – не пришлось бы сейчас корректировать коннектом.
– Да, вообще-то, ты права, – согласился Эрик и добавил: – Какого запаха ожидаешь, входя в давно не мытый общественный туалет? Роз и лаванд? Нет же… Такая реакция бесит, но она вполне ожидаема.
Оба пребывали в подавленном, удрученном настроении все оставшееся время, пока прогуливались по центральным улицам Парижа. Софья то и дело брезгливо морщила нос, когда слабый ветерок доносил запахи нечистот, но старалась не обращать на них внимания, а также игнорировать завязанные узлом мешки мусора, лежащие небольшой горкой в ожидании мусоровоза у входи почти в каждый магазин или ресторан. Вместо этого пыталась уделять внимание прекрасной архитектуре и вспоминать истории, связанные с той или иной старинной частью города. Эрик шел рядом, поддерживая ее под руку, поглядывал на нее и замечал, как она отчаянно, но безуспешно пытается выловить ноздрями вожделенный аромат круассанов, шоколада и дорогих французских духов. Это ей наконец удалось, лишь когда они забрели в крупнейший торговый центр Парижа – галерею Лафайет. К тому времени уже стемнело, и галерея поразила их огромными витражными окнами, купающимися в иллюминации подсветки, обилием мрамора и золотой отделки, величием и помпезностью.