Закат политического господства аристократии как только не объясняли. Но почти все исследователи упустили из виду главную его причину – финансовую. До 1830-х годов судьба благоволила тогдашней элите общества – тридцати семьям, владения каждой из которых приносили ей свыше 60 тысяч фунтов ренты в год. В годы Наполеоновских войн безудержный рост населения и инфляция сообща взвинтили цену пшеницы вдвое, заодно подняв в стоимости и земельные участки. Промышленная революция золотым дождем пролилась на тех, кто вовремя застолбил угольные месторождения и обзавелся недвижимостью в городах; аристократы – самая влиятельная политическая группировка – наслаждались обильными подачками от государства. Иным предводителям дворянства этого было мало, и они набирали долгов сколько было можно. Одни пускали средства на “улучшение” своих поместий – осушали поля и огораживали прежде общинные земли.
Другие не желали отказываться от дорогостоящего образа жизни. Герцоги Девонширские, например, тратили от 40 до 55 % своего годового дохода на выплату процентов – так велики оказались наделанные в XIX веке долги. “К вашим богатствам, – жаловался один из их юристов, – да еще бы толику самообладания”7.
Какими бы обширными ни были ваши недвижимые владения, они служат защитой только лишь вашим кредиторам, и в этом беда всех собственников. Как верно замечает мисс Демолайнс из романа Энтони Троллопа “Последняя Барсетширская хроника”, “земля никуда не убежит” [52]. Соглашаясь с ней, многие инвесторы XIX века, включая мелких юристов, частные банки и страховые компании, считали ипотеку беспроигрышным – и безрисковым – вариантом размещения собственных средств. Заемщик же, случись ему расстаться с недвижимостью за долги, останется один на один со своим доходом. Именно дохода процветающие викторианские землевладельцы и лишились, причем очень быстро и неожиданно. Стул под ними начал шататься еще в конце 1840-х: резко пошло вверх мировое производство зерновых, повсеместно снижались транспортные расходы и падали грозные тарифные барьеры – печально известные Хлебные законы потеряли силу в 1846 году. С рекордных 3 долларов за бушель в 1847 году цена на зерновые рухнула до 50 центов в 1894-м, увлекая за собой доходы с сельскохозяйственных угодий. Если в 1845 году загородные поместья приносили 3,65 % дохода, то спустя сорок лет – всего 2,51 %8. Журнал “Экономист” констатировал: “Английская земля – ничто не пользовалось настолько безграничным доверием, и мало что оказалось в последнее время в столь плачевном состоянии”. Беды землевладельцев в Ирландии усугубляла накалявшаяся политическая обстановка. В центре нашего рассказа – имение Стоу в графстве Бакингемшир: в закате и падении построившей его семьи как в зеркале отражается судьба целых поколений владетельных дворян.
Сам дворец Стоу великолепен, и отрицать это может лишь слепой. Размашистые колоннады, портик работы Ванбру и замечательный парк, разбитый Ланселотом Брауном по прозвищу Способный, – перед нами один из лучших образцов аристократической архитектуры XVIII века и вдобавок прекрасно сохранившийся. И все же кое-чего в Стоу не хватает, а если быть точным – не хватает очень многого. Сиротливо смотрятся ниши в грандиозном Мраморном зале – раньше в каждой стояло по статуе в романском стиле. Роскошные камины эпохи Георгов, прежде украшавшие парадную комнату, уступили место дешевым викторианским поделкам скромных размеров. Пустуют комнаты, в которых раньше яблоку не удалось бы упасть, не задев изысканной мебели. Но почему? Потому что когда-то Стоу принадлежал Ричарду Плантагенету Темпл-Ньюджент-Бриджес-Чандос-Гренвилю, шестому виконту Кобэму и, по совместительству, второму герцогу Букингемскому.
Имение Стоу – аристократическое великолепие, увязшее в долгах.
