— Держи… Кстати, я вчера забрал у Гришанкова заявление.
— Ты чево, не будешь увольняться? — Измайлов недоверчиво улыбался круглым, как блин, лицом. — Осознал это… веление времени, что ли?
Осознал или не осознал, не хочется говорить об этом Олегу, не привык к возвышенным словам. Правда, последнее время они как-то сами лезут в голову. Дом — завод, завод — дом — не совсем это и буднично, если жить по делу. Вон с женой, например, раньше все вечера только о деньгах да о покупках судачили, и что? Вечер, другой — тоска. И начинала жена разные придирки выдумывать: ведь бабе сколько ни дай денег — все мало. А вот о работе, о том, как прошел сегодня день, как растут дети у Тараса, о Игоре, о Толике, о Вадькиных публикациях стихов в городской газете можно говорить постоянно. И жене интересно, о своих делах рассказывает — совсем другой коленкор получается. Твоя жизнь как бы наполняется жизнью других людей, появляется сопереживание, забота. Разве такие чувства купишь за деньги…
— Завтра же чеши к Гришанкову, цапай заявление и береги в память о собственной глупости. — Олег покровительственно похлопал Петю по плечу. — Привет вожакам нашего славного заводского комсомола! — весело крикнул он Сидорину. — Зачем приперся? Агитировать? Так я заранее на все согласен!
— Игорь где? — невозмутимо спросил Сидорин. — За стеллажом. Книжку читает.
Опустившись на ящик рядом с комсоргом, Сидорин расстегнул плащ, достал сигареты, но курить не стал — помял пачку и сунул обратно.
— Видел областную комсомольскую газету? — не глядя на Игоря, спросил он.
Комсорг пасмурно кивнул. Газета вышла вчера, и вчера же вечером Вадик принес ее на работу: на первой странице была напечатана фотография Померанцева в окружении рабочих механического цеха — дежурные улыбки и рабочие спецовки на фоне токарных автоматов и обрабатывающих центров. Ниже была дана большая статья об актуальности нового бригадного метода и о значительной роли Померанцева во внедрении этого метода на экскаваторном заводе. Сплошная «осанна» Валере. Теперь, после такой статьи, его голыми руками не взять.
— И еще одна новость, — тихо говорил заместитель комсомольского секретаря. — Тенин тащит Валеру на пост второго секретаря горкома комсомола.
— Черт с ними, — прошептал комсорг. У него есть хорошая работа, бригада, отличные ребята, а на все остальное — плевать! Куда ему, работяге с черноземом под ногтями, тягаться с померанцевыми — у них что ни слово, то плакат, а что у них за нутро — кому какое дело! Сейчас главное — красивые слова о перестройке, о преданности идеалам, об ускорении! И Померанцевы это прекрасно знают!
— Нет, не черт с ними, — с тяжелой усмешкой сказал Сидорин. — Мы тут все ногти на руках сорвали, внедряя бригадный метод, а Померанцев с Тениным будут ладони греть?
— Не шуми, Стаська, — раздраженно махнул рукой комсорг. — Побереги нервишки.
— Не могу, Игорь! Не могу-у! Где-то что-то наши идеологи прошляпили в нравственном воспитании. Многие песни, спектакли, фильмы, книги какие-то обывательски гнилые — нет революционного накала, классового противоборства, яростной ненависти к подлецам! Глянь на нашу заводскую молодежь! Посмотри без розовых очков, сквозь которые любят смотреть наши деятели культуры! Ведь многие заводские ребята уже разложены буржуазной пропагандой — гоняются за импортными тряпками, дисками западных певцов. И многие не верят нам, когда мы говорим о чести, о совести, об опасности моральной неустойчивости. Не верят! Потому что сами-то мы не боремся против негодяев. Не боремся, а только осуждаем!
— А что ты предлагаешь?! — вскричал Игорь. — Как бороться? Давай я набью морду Померанцеву! И что? Меня отправят в камеру суточников, а из Валеры сделают великомученика!
Ломая спички, Сидорин лихорадочно закурил.
— Вот! — протянул он Игорю три листа бумаги. — Я накатал письмецо в обком комсомола. О Тенине и Померанцеве. Коллективное. Половина комитета подписала. Надо отвезти его и все там объяснить. Я не могу. Понимаешь, Игорь, не могу я. Я заместитель этого подонка, и там могут подумать, что я преследую какие-то личные интересы. А я в цех хочу! Мне хочется работать по-настоящему, дело делать!
— Успокойся, Станислав, — взял письмо Игорь. — Ребята услышат твой крик.
— Пусть слышат! — встал Сидорин. — Отвезешь? Расскажешь?
— Факты против Померанцева в письме есть? — чувствуя полыхающую в груди радость, еле слышно спросил комсорг. Наконец-то! Завтра же он выпросит отгул и поедет в обком. Были бы факты! С фактами и с непримиримой ненавистью к померанцевым, словно каленой иглой прожигающей сердце, он доберется и до ЦК. Факты — великая сила!
Игорь проводил друга до выхода из цеха и вернулся на рабочее место.
— Идти?
— Подожди. — Мирза положил руку на винтовку сына. Рядом с его толстыми, волосатыми пальцами села бабочка, и главарь неожиданно резким движением накрыл ее ладонью. — Смотри на брата и запоминай. Запоминай до конца дней своих позор, которым он покрыл весь наш род.
