— Это тебе не деревня, где спать до обеда можно, — пыхтел дед дымом, сладко покуривая на свободе и подталкивая Гаврика в плечо, мол, шагай побыстрей, будь как дома.
— Да ты не говори неправду, — обиделся Гаврик, что дед принижается перед городскими, — вы встаете, когда еще совсем темно. Ты и бабушка тоже.
— Или едва стемнеет, — непонятно сострил дед. — Нам что: лечь да встать. В деревне самим не спится, в городе — дела не дают.
Дед, очутившись в чужом месте, стал как будто еще старше. И не здоровался со встречными. И ростом казался здесь меньше. Гаврик спросил: почему?
— Пропорции нарушились, брат. Знаешь, что это такое — пропорции?
Джон пристально оглядывался вокруг, припоминая путь. Дома — ни великие, ни маленькие, асфальт — ни чистый, ни грязный, люди — ни городские, ни деревенские, — и по нечаянности поцеловался лбом с чугунным столбом.
— Ах ты ж, неловкость — чужому столбу шишку набил! Ну ничего — зато познакомились.
И вот вместе с этой, от неловкости, болью проступила в душе тревога, но не оттого, что боялся не найти нужную улицу, заплутать в городе, как в лесу: всю Европу прошел, не заблудился, а тут-то и подавно разберется. Иная была причина тревоги, и ее назвал вслух внук:
— Дед, а вдруг он тебя не узнает, и тогда мы останемся без завтрака.
— Испугался, нашел чего. Целая сумка еды, — как-то слишком податливо не согласился Джон. — И с чего бы не узнать, конечно, постарел немножко, да и он, думаю, не молодел все эти годы. Пошли смелее.
Поплутав для развлечения по базару, который горячо дышал воскресным парком на утреннем морозце, направились прямиком по проспекту и на каждом перекрестке читали по слогам, куда пришли, и дед чувствовал себя бездельником, туристом, на которого оглядывались любопытные. Наконец сориентировались.
К удивлению Джона, им никто не спешил открывать, но в квартире через дверь слышалось движение: протопали, покашляли, прозвенел какой-то звонок, не то будильника, не то телефона.
Джон постучал кулаком.
— Померли они там, что ли, все?
— Пошли, дедуш, позавтракаем в столовой, — стеснялся горячей настойчивости Джона внук.
— Постой, не может того быть, чтобы он меня не встретил как человек… — И дед еще раз забарабанил, хотя над ухом прекрасно видел кнопку звонка, но ему не хотелось входить в квартиру, как входил сюда кто-нибудь другой. Джону хотелось и шумно, и весело — как на свадьбу.
— Ну не открывают же, — канючил за спиной Гаврик.
— Отвяжись на минутку. Мы, в конце-то концов, не завтракать стучимся. Теперь уж точно добьюсь своего. Не может того быть, чтоб не открыли.
И когда Джон в очередной раз занес кулак, чтобы грохнуть в мягкую обивку, на которой матово светились металлические буквы с фамилией друга, дверь неожиданно приоткрылась, и кулак его оказался над лицом присевшего от неожиданности Коростылева.
— Здорово, Алексей Матвеевич! — почему-то тихо, как больной, поприветствовал его Джон, все еще не опуская кулак. — А я тут маленько расхулюганился. Долго ж вы спите.
— Не петухи — спозаранок петь, — ответил тот, пропуская вперед старика с сумкой и мальчика за ним. Его маленькая головка слегка покачивалась на плечах, словно он мысленно с чем-то не соглашался. Глаза, темные еще больше, чем раньше, от седых ресниц, по-прежнему светились проницательностью и умом.
— Ну, давай принимай, — и Джон осекся на полуслове, оглядываясь по сторонам. Он попал не в квартиру, а, по-видимому, в музей, где стояли вещи, которыми, на взгляд Джона, пользоваться было незачем: какие-то с кривыми ножками и с позолотой столы, причудливые шкафы, кургузые кресла. На стене иконы.
— Богу веришь? — опешил Джон.
Коростылев мрачновато взглянул и сказал в пространство:
— Верю. Только своему.
— Вижу.
— Вот и смотри на здоровье.
— И это ты все на зарплату нажил?
Коростылев, видя, что Джон в этой комнате не желает садиться, пригласил, повысив голос, их с мальчиком на кухню.
— Своими руками заработал.
— Ага, значит, надо понимать, на зубах? Так. И мне вставь. Я тоже в долгу не останусь. Вот, — Джон открыл рот на всю ширину. — Почти все растерял и ничего не нажил. Не успел за работой.
— Посмотрим, что можно сделать, — сказал Коростылев, успокаивающе.
На кухне было не так красиво, как в большой комнате. Джон сел поудобнее на стул с высокой спинкой, лицом к окну, и зуботехник постучал молоточком по корням его зубов. Сидя с открытым ртом, Джон глядел на маленькую, покачивающуюся голову друга, и к нему пришла нелепая мысль: от мелкого лука слезы злее. И когда Коростылев потрогал пальцем расшатанный глазник и Джон ощутил во рту привкус крови, он понял вдруг, что сейчас укусит этот трясущийся палец. Отхватит до основания. И засмеялся недобро, сообразив, что кусать-то ему стало нечем. Коростылев отпрянул от Джона к окну. Джон встал, смахнул ладонью с подбородка слюну и хмыкнул:
— Спасибо за беспокойство. Мы пошли. Жевать металлом вредно. На молоке держаться будем. Без зубов. На вот, — он пододвинул ногой сумку, — вытаскивай. Окорок. Тоже своими руками сделанный, ничего стыдного в этом нет, бери.
Коростылев попытался остановить Джона:
