Восхождение: Проза полностью

Телеграмма из Воронежа была категоричной: губкомпарт, Сулковский, вызывал Мордовцева и Алексеевского на пленум, двенадцатого декабря им надлежало отчитаться о разгроме банд Колесникова.

— Что ж, придется ехать, — со вздохом сказал Мордовцев. — Главное, конечно, сделали. Но сам Колесников еще жив, с ним немало бандитов. Живы Стрешнев, Варавва. Курочкин какой-то объявился… Многие из них попрятались в Шиповом лесу, скоро их оттуда не выкуришь. Надо бы нам еще тут пару недель побыть.

Алексеевский, соглашаясь, кивнул:

— Ты прав, Федор Михайлович, бандитов не добили, но теперь будет легче — с отдельными отрядами воевать проще.

— Как сказать! — возразил Мордовцев. — Мелкие банды, думаю, много нам еще бед принести могут. Они более подвижны, маневренны… И Колесников: живой — как флаг для банд. Пройдет время, он снова попытается объединить силы. Его к этому и Антонов будет вынуждать. Мелкие шайки ему ни к чему, он тянет руки к власти во всей России. Жаль, не добил твой Карандеев Колесникова. Все могло повернуться по-другому еще в Старой Калитве, у бандитов такого опытного в военном отношении главаря больше нет.

— Павел не знал, что провалился Степан Родионов, — Алексеевский грустно смотрел в огонь разгоревшейся буржуйки, — рискнул провести операцию один… Живучий гад этот! Бомба его даже не взяла.

Мордовцев хмурился, слушая председателя губчека. Хотел было сказать, что чекисты должны были более тщательно продумать операцию по уничтожению Колесникова, иметь запасной вариант, предусмотреть и возможную гибель связника, Родионова… но не сказал ничего, понимал — у Алексеевского и так на душе неспокойно. Предусмотреть все сложно, конечно, у бандитов неплохо работает разведка, и кто мог предположить, что Колесников прикажет расстрелять Родионова в устрашение другим.

Федор Михайлович походил по просторной сельсоветской комнате (после боя под Лофицкой штаб красных частей вернулся в Твердохлебовку), закрыл дверь в смежную комнату, где шумел на плите чайник, — бойцы из охраны собирались, видно, обедать, громко, оживленно переговаривались.

— Ладно, теперь немного осталось. Возьмем под свой контроль… — Мордовцев не договорил, сильно закашлялся, хватаясь за грудь, согнувшись пополам, и Алексеевский решил, что в Воронеже сразу же скажет Сулковскому о болезни военкома, о необходимости срочно положить его в больницу.

Алексеевский встал, приоткрыл дверь в комнату охраны, сказал поднявшемуся от буржуйки бойцу:

— Дай-ка и нам по кружечке, Махонин. А то что-то мы с Федором Михайловичем застыли.

Через минуту-другую появился красноармеец с двумя кружками, с виноватой улыбкой нес их военкому.

— Токо сахару нет, Федор Михайлович, — сказал он. — Уж который день один кипяток глушим.

Мордовцев молча махнул рукой, взял кружку, грел об нее пальцы.

— Тебе, думаю, попадет от Сулковского, — сказал он, улыбнувшись, Алексеевскому. — Хотя и меня особо не за что хвалить…

— Да брось ты, Федор Михайлович! — подбодрил губвоенкома Алексеевский. — Целую дивизию бандитскую расколошматили, а ты хандришь.

— Да это так, — мотнул головой Мордовцев и не стал больше говорить на эту тему. Запахнул поплотнее шинель, подошел к печке, прислонился к ней спиной.

— Между прочим, Федор Михайлович, — Алексеевский думал о своем, — в политическом отношении банда любопытнейшая! Мне, к слову сказать, жаль многих: ведь одурачили крестьян, горы золотые посулили — и это ведь надо суметь! Ну, иных запугали, дезертиры — те, понятное дело, из Красной Армии по политическим соображениям сбежали. И сам Колесников… столько лет у нас в армии был, командиром к тому же… А подвернулся случай — врагом стал.

— Врагом он и был, Николай Евгеньевич, — убежденно проговорил Мордовцев. — Не строй ты по его поводу иллюзий. И калитвянские кулаки не просто так его в командиры поставили — их ведь поля ягода! Другое дело рядовые: тут посложнее, тут разбираться надо.

— Написать бы об этом обо всем, — задумчиво сказал Алексеевский. И добавил смущенно: — Я, честно говоря, собрал кое-какой материал.