— Я это по твоим воззваниям понял. — Мордовцев поставил кружку на стол, блаженствовал с минуту, разогретый кипятком и теплом печи, хорошо, ласково смотрел на Алексеевского. — Что носишь в себе что-то, к перу тянешься… А правда: кто лучше нас с тобой рассказать про все это сможет? Мы и видели, и чувствовали, а главное — воевали…
Дверь в их комнату в эту минуту открылась, вошел боец, доложил, что к товарищу Алексеевскому приехал какой-то человек, называется Наумовичем и требует пропустить.
— Пропусти, Махонин, пропусти. — Алексеевский встал, пошел навстречу входящему в комнату начальнику Павловской уездной чека, на ходу протягивая ему руку и приветливо улыбаясь. — Здравствуй, Станислав. Вовремя ты. Часа через два, пожалуй, и не застал бы — мы собираемся в Воронеж… Ну ладно, рассказывай.
Наумович, поздоровавшись и с Мордовцевым, — озябший с дороги, с обветренным лицом — сказал, приложив руки к теплой печи:
— Жарко у вас тут, хорошо.
Немного согревшись, достал из кармана черной кожаной куртки блокнот, полистал.
— Николай Евгеньевич, там, на хуторе Колбинском, мы взяли в плен несколько бандитов — я имею в виду наш спецотряд, — уточнил Наумович. — С некоторыми из них удалось побеседовать. Я спрашивал не только, так сказать, анкетные данные, но интересовался и причинами вступления в банду, искал нужного нам для операции человека.
— Так. Ну и что? — спросил Алексеевский. Он закурил трубку, слушал начальника уездной чека внимательно, со строгим лицом. — Нашел?
— Кажется, да, — не совсем уверенно сказал Наумович. — Фамилия его Маншин. Демьян. Из бедняков, в банду, как он сам утверждал, вступил по принуждению, не из активных, но участвовал, конечно, во многих набегах, грабил…
— Убивал?
— Пока не установлено. В Меловатке — там убит председатель волисполкома, Клейменов, и уничтожена почти вся его семья — Маншин был, руководил набегом и убийством Гончаров…
— Ну и что — Маншин этот? — нетерпеливо переспросил Алексеевский. — Согласился он на твое предложение?
— Судя по всему, он готов был принять его. Я дал ему на раздумье ночь, на рассвете Макарчук докладывал мне, что Маншин обращался к часовому, просил об аудиенции…
— Просил, докладывал… — Алексеевский нервно глянул на часы. — Ты конкретней, Станислав Иванович!
— На рассвете Колесников напал на наш отряд. — Наумович закрыл блокнот, сунул его в карман куртки. — Я сделал вид, что пленных пришлось оставить — они закрыты у у нас были, в сарае, Маншин находился с ними.
— Это хорошо, — похвалил Алексеевский. — Молодец. Но Колесников, как видишь, жив.
Наумович вздохнул, развел руками.
— Да, жив.
Алексеевский, докурив трубку, выколотил ее о край табурета, принялся расхаживать по комнате, думал вслух:
— Будем, конечно, надеяться, что Маншин сдержит свое слово. Но — сомневаюсь. Что-то должно произойти в банде, а так… Ладно, подождем несколько дней. Вернемся, вот с Федором Михайловичем из Воронежа… — он глянул на Мордовцева, — продолжим этот разговор. Подыщи еще двух-трех человек для этой цели, давай попытаемся, может быть, пойти на переговоры…
— Ни на какие переговоры Колесников не пойдет, Николай Евгеньевич! — резко сказал Мордовцев. — Руки у него по локоть в крови, какие там переговоры. Он же прекрасно понимает, что его ждет приговор ревтрибунала, и приговор однозначный…
— Дивчине вашей, Вереникиной, спасибо передай, — продолжал Мордовцев. — Хорошо она нам помогла. Надо ее к награде представить, заслужила. Да и парня этого, Карандеев, да? Пусть и посмертно.
Алексеевский покивал согласно, щелкнул крышечкой часов, поднял глаза на Наумовича.
— Карандеева где похоронили?
— Там, где нашли, Станислав Иванович, на берегу Дона. Похоронили хорошо, с почестями. Обелиск, правда, временный, деревянный, поставили. Но разделаемся, вот, окончательно с Колесниковым…
— Да, таких людей, как Павел, должны помнить. — Алексеевский застегивал шинель, лицо его помрачнело.
Все трое они вышли из сельсовета; у крыльца Мордовцева и Алексеевского ждал готовый уже в путь эскадрон. Командир кавбригады, Милонов, прощаясь сегодня утром (бригада возвращалась в Митрофановку, на станцию), приказал этому эскадрону сопровождать губвоенкома и председателя губчека с несколькими еще губернскими работниками до Кантемировки.
Наумович за руку попрощался с Мордовцевым и Алексеевский. Алексеевский обнял вдруг Наумовича.
— Скоро увидимся, Станислав. Занимайся пока тем, что я сказал. Главное знать: где Колесников, что замыслил и что предпринял.
Наумович, удивленный и несколько смущенный порывом председателя губчека, молча кивал — понял, Николай Евгеньевич, все будет исполнено.
Брички, а следом и эскадрон тронулись в путь.
У Смаглеевки, километрах в пятнадцати от Кантемировки, за дальним бугром показались два всадника. Они с дальнего расстояния, не приближаясь, явно рассматривали отряд — две брички (на первой стоял станковый пулемет) и сопровождающий их эскадрон. Всадники некоторое время двигались параллельным курсом, то пропадая в ложбинах, то снова появляясь.
