— Не иначе как недобитые колесниковцы, — кивнул в сторону всадников Мордовцев. — Видишь: едут и боятся.
— Может быть, — рассеянно кивнул Алексеевский, думая о своем. — Ничего, посмотрят и сгинут. Что им еще остается?
— Федор Михайлович, разрешите пугнуть? — командир эскадрона, черноволосый, в белой кубанке казачок, вплотную подъехал к бричке, рукоятью плетки показывал в сторону всадников. — Что-то они мне не нравятся. Прилипли, как банные листы.
— Да чего их пугать! — отмахнулся Мордовцев. — Они и так теперь напуганы. Оставьте, сами уедут.
Всадники в самом деле скоро скрылись из виду, и все успокоились, забыли о них. Тянулась однообразная зимняя дорога, колеса бричек тарахтели по мерзлому скользкому тракту, лошади трусили с опаской, фыркали недовольно. Эскадрон шел сбоку, по снежной неглубокой целине, снег податливо шуршал под десятками копыт. Ночь совсем уж растворилась в зимнем белесом мареве, но солнце так и не показалось; кажется, занималась метель, сыпалась с неба мелкая сухая пороша, поднялся ветер. Ехать становилось все холоднее; Мордовцев кашлял, и Алексеевский с тревогой поглядывал на губвоенкома — не заболел бы Федор Михайлович окончательно.
Бахарев, комендант губчека, ехавший вместе с Мордовцевым и Алексеевским, спрыгнул на дорогу, некоторое время бежал рядом с бричкой, согревался. Махнул и Алексеевскому — присоединяйся, мол, Николай Евгеньевич, но тот отказался с улыбкой — не замерз. Сказал Мордовцеву, может, ноги в бричку поднимешь, Федор Михайлович, сено тут, теплее, но Мордовцев помотал головой и спросил про время — не опоздают ли они к поезду.
Показался впереди, на дороге, всадник; по всему было видно, что спешил — гнал коня не жалеючи.
Спрыгнув у брички Мордовцева, верховой, с красным от ветра молодым лицом, возбужденный быстрой ездой, кинул к шапке руку.
— Товарищ военком, комбриг товарищ Милонов просил передать командиру эскадрона Мелентьеву, чтобы он не задерживался в Кантемировке — бригада уже погрузилась в эшелон и…
— Ясно, ясно, — остановил верхового Мордовцев. — Я и сам уже думал, что держим комбрига. Да и до станции теперь рукой подать… Мелентьев! — позвал он комэска, и тот тронул коня, подъехал.
— Мы тут сами, Мелентьев, — сказал Мордовцев. — Скачите в Митрофановку, ждут вас.
— Приказано было до Кантемировки, — возразил командир эскадрона в некоторой растерянности.
Мордовцев, а за ним и Алексеевский сошли с брички.
— Ничего, езжайте, — твердо решил военком. — Видишь: пусто кругом.
У Чехуровки простились с эскадроном. Мордовцев с Алексеевским по очереди пожали руку Мелентьеву, нагнувшемуся с коня, поблагодарили за помощь. Комэск белозубо улыбался, козырял; в следующую минуту эскадрон, подчиняясь его воле, резво ушел вправо — покатилось по снежной пустынной степи белое облако. А брички одиноко покатились дальше.
— Давай остановимся в Скнаровке, Николай Евгеньевич, — попросил Мордовцев. — Что-то я совсем задубел.
Алексеевский глянул на часы, согласился.
— Давай. Минут тридцать — сорок у нас есть.
В Скнаровке — соломенной, в печных дымах деревушке — они спросили у катающейся с горки ребятни, где можно остановиться, чаю попить?
Вперед выступила закутанная до бровей девчушка, назвала смело: у Лейбы, Михаилы Тимофеевича.
— Он самый богатый у нас, — добавила девчушка. — У него мед и самовар есть.
— Ишь ты, все знает! — засмеялся Алексеевский. — Как зовут-то тебя?
— Даша.
— А живешь где?
— Вона, напротив Лейбы.
— Отец-то дома?
— Не-а́! Они с дядькой Герасимом на войне сгинули. И мамка хворая.
— Так-та-ак… Ну спасибо тебе, Даша.
Лейба — чернобородый, в добротных валенках, в накинутом на плечи кожухе — вышел на крыльцо, встретил приветливо: распахнул ворота, и брички въехали во двор. Хозяин пообещал задать корма лошадям, «нехай товаришши не беспокоются, идут себе в избу».
— Говорят, ты самый богатый в Скнаровке, — шутил Алексеевский, — самовар имеешь. — Угостил бы чаем, а? Померзли мы.
— Отчего не угостить товаришшей-командиров? — добродушно гудел Лейба, и в черных его, глубоко посаженных глазах светились спокойные огоньки. Поторопил строгим взглядом домашних: застенчиво поглядывающих на заезжих людей невестку и жену: — Ну-ка, Прасковья, Пелагея, соберить на стол. Да пошвыдче!
Зашумел вскоре, заиграл сердитым кипятком ведерный почти, до блеска надраенный кирпичной крошкой самовар…
