Кандыбин положил трубку, подумал о том, что и сегодня раньше полуночи «домой» ему не добраться — то есть лечь отдыхать на диване в соседней с кабинетом комнате удастся, наверное, к утру: после разговора в губкоме ему надо очень серьезно поговорить с кандидатом на «батька́» — человек рискует не чем-нибудь, а головой; будет ждать и Наумович; да и бандита этого, Маншина, тоже надо сегодня расспросить — завтра его увезут в Москву, такое было распоряжение из центра…
С правого, крутого берега Дона, с лобастых его меловых бугров радостно смотреть на неоглядную светлую даль, на зеленое родное великолепие полей и синюю широкую ленту реки, слушать заливистые трели жаворонка, почти невидимого в знойном голубом мареве неба, вдыхать смешанный аромат полевых цветов и трав, густыми волнами плывущий над землей, сознавать себя живым, здоровым… Первозданная тишина и кажущийся покой, ослепительно белые облака, отражающиеся в чутком и нервном блеске воды, летнее уже, горячее солнце, заливающее ярким светом горизонт, — все это настроило Наумовича на философский лад, Он с полчаса уже, чуть в стороне от Кати Вереникиной, хлопочущей у прибранной, в цветах, могилы Павла Карандеева, сидел на холодном гладком камне, лицом к остроконечному простенькому обелиску и открывающемуся за ним простору, думал.
Катя упросила его хотя бы на полдня оставить дела в Мамоне, съездить к могиле Павла. Наумович согласился, понимая, что потом это время придется наверстывать, — забот все прибавлялось. Позавчера на хуторе Бабарин среди бела дня переодетые в форму красноармейцев бандиты вырезали коммунаров-первомайцев во главе с Тихоном Басовым. Бандиты были «свои», местные, никто из погибших коммунаров не поднял шума, не встревожился — доверились мирно подошедшим людям, заговорили с ними…
Следовательский мозг Наумовича два этих последних дня напряженно работал в одном направлении, спрашивал: где могут прятаться остатки колесниковских банд, кто конкретно был на хуторе Бабарин, кто подсказал бандитам о коммуне Тихона Басова, первом коммунистическом ростке новой жизни в их волости?! Кто?
Наумович поднялся, подошел к Вереникиной, стоявшей перед зеленым бугорком могилы Карандеева с отрешенным, печальным лицом. Катя — в темной жакетке, с уложенными на затылке косами — глянула на него заплаканными, далекими какими-то глазами, сказала:
— Паша, когда его мучили в Калитве, все беспокоился, мол, передайте нашим, помер честно, ничем свою родную Советскую власть не подвел… Это дед Сетряков потом рассказывал. Чем-то ему Паша наш понравился. Кстати, Сетряков при штабе у Колесникова был, Станислав Иванович, Лиду Соболеву знал… — она горько вздохнула.
Вздохнул и Наумович, не сказал ничего. Нашел он в Старой Калитве деда этого, говорил с ним. Сетряков многое знает, но запуган кем-то, помалкивает. Одно толкует: да, был при штабе, истопником, дальше печки не совался… Надо будет потом поговорить с ним еще, кое-что выяснить, уточнить. Почему Павел именно его, Сетрякова, выбрал для откровенных разговоров перед смертью? Не знает ли он, кто зарубил Соболеву, где этот человек? С чего началось восстание в Калитве, кто подбивал, мутил народ? Те же Назаров, Кунахов и Прохоренко в один голос утверждают, что смуту в Калитве затеял сам Иван Колесников, что они, зажиточные хозяева, вынуждены были подчиниться силе оружия, помогать повстанцам лошадьми и фуражом, а в душе всегда были и есть за народную Советскую власть.
— Место тут хорошее, правда, Станислав Иванович? — слабо улыбнулась Катя, отвлекая Наумовича от его мыслей. — Видно далеко. Смотрите, какая красота!
Наумович торопливо кивнул, отвернулся, пряча слезы. Положил на могилу букетик собранных им белых ромашек, поправил цветы, положенные Катей. Катя плакала открыто, вглядываясь сквозь мокрую пелену в простенькую, под стеклом, фотографию Павла, Павлуши Карандеева, прощалась с ним навсегда.
Они в грустном молчании постояли еще у могилы, тихонько потом пошли к ожидавшей их бричке. Над головами чекистов по-прежнему блистал голубой майский день, ярко светило солнце, и ничто, казалось, не напоминало о вчерашней жестокой, сотрясающей землю грозе с проливным дождем и ослепительными, рвущими тучи молниями, — тишь и благодать кругом; но над дальним урочищем громыхнуло вдруг тревожно и раскатисто, потянул верхом холодный порывистый ветер, запылил на донских берегах легкой, чуткой пылью…
Низко и недолго висит солнце зимою над охотской тайгой. То ли само мерзнет от прохватывающего ветра, без устали дующего на застывшее море, то ли от стыда, что не может дать земле тепла, — едва вскарабкается на каменистую вершину, и тут же вниз по склону. Торопись, одинокий каюр, чтобы не застала тебя ночь под пустынной сопкой или на остекленевшем болоте, где ни веточки для костра, ни кустика для укрытия.
