Дальше от берега — слабее ветер, но свирепее мороз. «Курк-курк, поть-поть!» Торопятся чубатые собачки, беспокойно дергают лохматыми ушами на крик каюра, и звон медных колец с рукояти остола слышится далеко вокруг. От самого моря бежит упряжка. Полозья нарт подбиты китовым усом — на случай некоти, если в пути застанет. К спинке нарт вязанка дров приторочена — не знает каюр, где ему заночевать придется. В мрачную разложину меж крутых склонов свернул, вверх по руслу замерзшей речки правит, где темные, шаманские места начались, «хаканжа» называют их тунгусы и поскорее стараются миновать. А человек на нартах остолом трясет: «Поть-поть! Вперед!» Вот он соскочил на снег и побежал следом за упряжкой, путаясь в полах странной одежды. Кто он, зачем сюда забрался? Почему тревожит кухту, прижавшую чахлые лиственницы к мертвенно застывшим сугробам? Или не знает, что в худом месте охотской зимой и человек пропадает бесследно, и собака, и порою даже зверь?
Тяжело дышат собачки, время от времени оглядываются на каюра — когда остол в снег воткнет? Прежний хозяин в это время костер разводил в заветрие, чай пил, юколу из мехового мешка доставал…
Тощий мешок трясется на нартах — мало в нем корма для собачек, мало пищи для человека. Но именно это и спасет каюра. Не прокатит он и десятка саженей, как треснет лед под полозьями, и рухнет вниз нарта.
— А-а! — разнеслось по ущелью.
«О-о-о», — отозвались скалы. Завизжали, заскулили собаки, упираясь изо всех сил лапами в колючий, режущий накат. Висит нарта в пустоте вымерзшей до каменистого дна речки, бьет, толкает ее ногой человек, нащупывая упор. Вцепился он в край пролома, тщетно силится подтянуться. Скользят по сколу пальцы, вот-вот сорвутся. Крикнул тут человек хриплым голосом непонятные псам слова — рванулась упряжка вперед, потащила за собой каюра и нарту. Выполз тот грудью на лед, привстал на четвереньки — и быстрее прочь от пролома. Сел на берегу отдышаться, окровавленные пальцы облизывает.
— Ишь, чертяка. На прямую тебя не возьмешь!
Птичьим писком прозвучал голос человека в глухом углу, окруженном недвижными сопками. За их острыми вершинами виднелись еще сопки, а за ними по одну сторону — простирались таежные мари да чащобы, по другую — тесно сгрудились неприступные скалы хребта Джугджур. Знающий охотник, таежный оленевод-намнканл в одиночку не рискнут пробираться через них.
— Ну ничего. Впредь умнее буду!
Затрещали в огне поленья, привезенные издалека, растаяли в котелке куски льда. Свернулись клубками неподалеку от кострища собачки, уткнув носы в пушистые хвосты. А человек сидел, спрятав ладони в рукава солдатской шинели, пристально смотрел блестящими глазами в уголья. Потом вытащил из кармана блокнот, принялся что-то черкать карандашиком. Не замечал он, что, как и в прежние дни, за каждым движением его следит настороженный взгляд из-за каменной гряды.
У костра сидел Коля Карпов. С лета прошлого, 192… года, как с парохода «Красный Олег» сошел на охотский берег отряд ОГПУ, он — начальник первой пограничной комендатуры края. Края огромного, дикого и безлюдного — так ему показалось, когда на гидроплане «Савойя» он облетал участок несения службы. Летчик несколько раз указывал пальцем в кожаной перчатке вниз. Отвернувшись от ветра, слезящимися глазами Коля различал на море застывшие суденышки — это хозяйничали в советских водах кавасаки[5] японских браконьеров. Коля кивал головой и черкал в блокнотик: «Обзавестись своим флотом в целях коренного отпора в морской полосе!»
Потом гидроплан погрузили на судно, и оно отбыло по предписанному маршруту далеко в Арктику. А Коля долго ломал голову — где же раздобыть флот? По имеющимся сведениям, один паровой катер находился в Гижиге, а второй в Охотске — до них было морем верст по тысяче, а берегом и совсем не дойти.
Но сейчас в далекой разложине, затерявшейся между сопок, его мысли были заняты другим. Он проводил агитацию среди местного населения для выборов в первый районный Совет туземных депутатов. С начала зимы, как только стал возможным нартовый путь по замерзшим болотам и ручьям, он посетил десятки орочских землянок и тунгусских утэнов[6], что стояли в устьях рек. Собачьей упряжкой он наловчился управлять сноровисто и уже считал себя записным северянином. Успех взбодрил его настолько, что он отправлялся в дорогу без спутников, объясняя, что для одного клади требуется меньше и собакам легче.
Он решил пробраться в глубь тайги, где выпасали свои хэсэны[7] ламуты, но просчитался. Провиант кончился быстро, а остатки юколы только что ушли под лед. Хорошо еще, что сухие сучья на последней стоянке он прихватил ремнем к нарте. А то бы… Север слегка щелкнул его по носу за самонадеянность. Только сейчас он начал понимать, что каждый день и каждая верста на Севере совсем не похожи, как различны два туземца. А ведь в начале службы для него они все были на одно лицо. Теперь-то он за версту может отличить тунгуса от ламута или берегового ороча.
