Даже красота при ближайшем рассмотрении утрачивает прелесть. Лучше бросить беглый взгляд, чем вытаращить глаза.
Колокольчик над дверью звякнул. Почтовое отделение было маленьким, как чулан, но высоким, словно бункер. Почтовый клерк, сидящий за зарешеченным окном в бесшовной мраморной стене, смахивал на кучку пыли. Его воротник, пусть и застегнутый на последнюю пуговицу, болтался на шее, как у скелета. Он сидел и что-то писал; скрежещущее поскрипывание пера не утихало. Не считая деревянного пюпитра для письма, почтовое отделение было пустым.
Сенлин попросил у клерка лист бумаги и перо. Просьба помешала клерку продолжить писанину, и Сенлин увидел сквозь решетку, что он методично вычеркивает слова в дешевой книжечке, продвигаясь от последней страницы к первой. Взяв у Сенлина деньги и передав ему лист бумаги, клерк возобновил нудный и отвратительный труд.
Слегка волнуясь, Сенлин подошел к пюпитру и взялся за письмо. Он не тратил время на размышления. Мысленно он дюжину раз написал и переписал это письмо утром, пока лежал среди скомканных простыней.
Он сложил лист, написал адрес и запечатал письмо, воспользовавшись воском и печатью почтового отделения. Он заплатил пыльному клерку еще шекель, чтобы тот принял письмо к отправке. И снова клерк прервал свое занятие ровно на столько времени, сколько потребовалось, чтобы взять у Сенлина деньги и сунуть письмо в щель на стене, а потом продолжил уничтожать книжицу.
Наблюдая за тем, как письмо исчезает в щели, Сенлин подумал, что у него нет никакой возможности узнать наверняка, не ведет ли желоб по ту сторону в горящую топку. От осознания беспомощности он вдруг озлился и сказал, сам не зная зачем:
– Плачу еще шекель за книгу, которую вы портите.
Клерк пожал плечами и без единого слова сунул книжицу с наполовину зачерненными страницами под решетку.
Вернувшись на улицу, Сенлин пустился обычным маршрутом, на ходу читая. Он шел вот так, читая и двигаясь словно во сне, пока занятие не поглотило его до такой степени, что пришлось покинуть поток нетерпеливых пешеходов и устроиться на скамье на берегу. Там он и дочитал произведение, надеясь, что это образчик слезливо-сентиментального чтива. Написанное точно не могло быть правдой.
