– Ну, когда Мария рассказала, как ты воспользовался ее отчаянным положением, моим первым порывом было тебя убить. – Его рука опустилась на золотую рукоять пистолета, и на один напряженный миг Огьер поверил, что его сейчас застрелят на месте. – Охотиться на молодых женщин, чтобы удовлетворить плотские порывы, действительно отвратительно, мистер Огьер. – Граф убрал руку с пистолета и немного расстегнул воротник. Он наклонился к картине, стоя спиной к художнику, который метнул взгляд на двух мужчин, перегородивших путь к побегу. – С другой стороны, человек презирает сильнее всего то, что ему отвратительно в самом себе. – Он повернулся к Огьеру с развратной ухмылкой, и художник все понял. – Нет смысла бороться с тем, кто мы на самом деле.
– Вы не нашли ее мужа, – сказал Огьер.
– Нашел, – ответил Граф и, шагнув назад, поклонился для пущего эффекта. – Я и есть он, надо только дать обет. – Потом, снова повернувшись к картине, Граф посмотрел в нижний угол, где ярко выделялись черные буквы – подпись Огьера. Граф прижал к ним палец в перчатке и размазал так, что подпись сделалась неразборчива. – Сегодня я позволю тебе жить, потому что пытаюсь быть рассудительным. Но если я тебя снова увижу или услышу, что ты сказал хоть слово обо мне или моей будущей невесте, сделаю с твоей тушкой то же самое, что с подписью. Прижму большим пальцем и надавлю. Надеюсь, я выразился достаточно ясно. – Он снял испорченную перчатку, продемонстрировав чистейшие пальцы, белые, как клавиши фортепьяно. – Возьмите картину, – велел Граф своим людям.
Солдат отдал честь, схватил картину точно плачущего младенца и вынес, держа на вытянутых руках. Граф уронил на стол художника войлочный кошель.
– Набросков не осталось, верно? Эскизов?
Огьер энергично покачал головой.
– Если узнаю, что ты соврал… – Граф сильно ударил Огьера по лицу запятнанной перчаткой.
Пока художник стоял с круглыми от потрясения глазами, Граф бросил перчатку к его ногам, повернулся на каблуках и двинулся прочь с террасы.
Пассаты взвеваются вдоль башни по спиральным, запутанным маршрутам. Корабли не поднимаются и не опускаются подле нее, как грузила на лесках, но движутся вверх извилистым путем, как плющ по стволу дерева. «Вверх» – это вовсе не указатель прямого направления.
Она ему не нравилась. Он пытался справиться с неприязнью, как сделал бы на его месте любой непредвзятый и достойный учитель, но она как будто сама для себя решила, что будет ему несимпатична и не примет его усталого терпения, как горный пик не принимает измученного альпиниста. В конце концов он поддался и рухнул к подножию неприступной вершины ее несимпатичности.
Он унаследовал ее от уходящего в отставку директора школы, который выглядел совсем как Старый год – борода у него была белая и длинная, словно ветроуказатель. Сенлин, со своей стороны, весьма смахивал на воплощение Нового года: щеки еще розовые и слегка пухлые, глаза чуть ли не на мокром месте от оптимизма по поводу юных умов, коим принадлежит завтрашний день. Мистер Реджимонд Дисей, убеленный сединами директор с тридцатитрехлетним опытом и примерно одиннадцатью сотнями выпускников, однажды душным летним утром торжественно вручил Сенлину ключи от школьного здания. На церемонии присутствовали только два отъевшихся на клевере кролика, которые прятались у изгороди.
Сенлин уже мысленно воспарил, представляя себе великие перемены к лучшему, которые он устроит в этом безнадежно устаревшем храме науки. Он ожидал заключительного мудрого совета от седого директора, который, похоже, все еще жевал остатки завтрака – или, может быть, разрабатывал челюсти. Дисей прерывисто вздохнул. Сенлин подался ближе.
– Эта Мария Беркс – чудаковатая маленькая засранка, – сказал Дисей. – Желаю удачи.
«Развита не по годам» – такова была более точная и, конечно, более великодушная характеристика поведения юной мисс Беркс в классе. Подперев рукой подбородок, она сидела за партой с видом маленького философа, это впечатление усиливали ясные глаза и сжатые в кривой усмешке губы. Но если она и была философом, то предпочитала философию противоречий.
