Она испытывала на прочность все, что он говорил, а также его логику, доказательства и авторитет, причем делала это с таким мучительным упорством, что Сенлин был вынужден наказывать ее ежедневно. Сперва он забрал у нее промокашку и чернильницу – привилегии лучших учеников, – выдав взамен доску и мел, инструменты для новеньких. Потом назначил ответственной за цинковое ведро и тряпку, коими следовало каждый вечер вытирать доску, удаляя остатки схем, нарисованных за день. И все равно она бомбардировала его вопросами с дерзким любопытством: а вдруг солнце состоит из угля? Ноль – это правда число или он больше похож на абстрактную букву? Если мы не знаем, кто построил Вавилонскую башню, вдруг это был какой-нибудь вид животных, которые уже вымерли, – может, разумные жуки?
Он передвинул ее стол в переднюю часть класса так, что край касался его собственного стола, но она не испугалась удвоенного внимания учителя, а принялась критиковать длинные «хвостики», которыми пестрели слова, написанные им мелом на доске. Он развернул ее стол к стене, но она лишь повышала голос, вставляя замечания, и звучал он гулко, как будто у нее были миндалины великана. Ничто не могло сбить ее с толку. Единственное, что менялось изо дня в день, – цвет ленты в волосах, красных, как клен осенью.
Поскольку Сенлин еще не обзавелся уловками и не нарастил слоновью кожу опытного учителя, расспросы ученицы подвергали его уверенность в себе суровым испытаниям. К концу первого года он возненавидел чудаковатую рыжую девчонку, потому что постоянно задавался вопросом: а вдруг она права? Может, он мошенник и некомпетентный болван, который только портит будущие умы?
Но потом наступило первое лето и принесло с собой некоторое отстранение. У Сенлина появилось время, чтобы мастерить воздушных змеев, гулять среди утесов и перечитывать старые письма от любимых учителей, вследствие чего он понял: положение отнюдь не безвыходное. Он решил, что Марии Беркс не хватает ответственности. Ей скучно. И потому Сенлин вознамерился найти для нее развлечение.
В начале нового учебного года, но до того, как у нее появилась возможность сорвать урок очередным ужасным вопросом, на который, к ее вящему удовлетворению, невозможно было ответить, Сенлин объявил, что она, мисс Беркс, этой осенью станет помощницей преподавателя. В частности, ей предстоит заниматься с младшими детьми историей и чистописанием. Она будет вести уроки в дальнем углу школьного помещения, в то время как Сенлин проводил занятия со старшими учениками в его передней части. Конечно, мисс Беркс должна и сама успевать учиться, плюс еще полдюжины предостережений, но Марию они ничуть не смутили. Она ухватилась за эту возможность.
Были сорванные старты и промахи, но вскоре их удалось преодолеть, и Мария проводила хорошо организованные и хорошо принятые уроки по основам грамматики и элементарной истории государства Ур.
Она не прекратила расспросы сразу – да и насовсем тоже не прекратила, – но чем больше учила, тем больше проявляла терпения к урокам Сенлина. Она чаще оставалась после занятий, чтобы задать вопросы в частном порядке, и они были скорее продуманными, чем спонтанными. Он по-прежнему считал эту девочку себялюбивой и приставучей, но впервые смог ее терпеть.
Три года спустя Сенлин сделался уважаемым директором школы, который больше не страдал от ошеломляющей неуверенности любителя, а молодые шипы Марии стерлись, уступив место юмору и изяществу. Их отношения стали сердечными, почти коллегиальными. Он признался самому себе, что будет жалеть, когда она уйдет из школы.
Когда ученики покидали Исо, отправляясь в учебные заведения более высокого уровня, по традиции их провожал директор. Сенлин был склонен забывать про эту обязанность, потому что не любил прощания, в особенности публичные. Раз или два он прибывал на вокзал как раз вовремя, чтобы посмотреть на клубы пара, оставленные уходящим поездом, вследствие чего чувствовал слабые угрызения совести и неимоверное облегчение.
В день отъезда Марии Сенлин старался забыть расписание поездов и за полчаса до ее отбытия стоял на вершине лестницы, выщипывая комья травы из водосточного желоба своего домика, вспотевший от жары в середине июля, с повязанным на голове платком. Приступ некоего незнакомого чувства вынудил его спуститься с лестницы. Он должен ее проводить. У него не осталось времени вымыть руки, причесаться или сменить летние бриджи и нарукавники на другую одежду. Так что он выглядел как конюх, мчась по зеленому берегу в сторону городка и станции, которая находилась по другую сторону залива. Местные жители при встрече с ним не могли поверить глазам: неужели это директор пронесся мимо? Сенлин бежал, как испуганный страус, и все они убедились – хоть и не удивились, – что он сошел с ума.
Честно говоря, Сенлин и сам немного удивился: он не мог сказать, почему бежал и ухмылялся на бегу.
