Между тем вода уже переливалась через край, и Михаил, боясь, как бы решимость не покинула его в самый последний момент, чуть было не плюхнулся в ванну в брюках и рубашке, как был, но вовремя спохватился, нет, надо все-таки раздеться. Но как? Совсем донага — будут потом пялить глаза все кому не лень. И вот когда он остался в одних трусах и попробовал ногой воду, не слишком ли горяча, а в руку взял лезвие, посмотрев на него с неприязнью: надо же, какую дрянь делают, — новая мысль обожгла его: рукопись! Он умрет, а рукопись останется, свидетельство его позора. Будут читать, посмеиваться, всякие шуточки отпускать: дескать, да, не повезло бедолаге, обделался покойник с головы до ног. А тоже гений, гений! Оставил всех в дураках. Лежит себе в гробу и в ус не дует. Уничтожить немедленно все! Он бросился на кухню, стал сжигать лист за листом, держа над горелкой, но вскоре понял, что так и до вечера не управится. И тогда схватил все в охапку и бросил на плиту в середину пламени, в горящий газ; вспыхнул огромный костер, квартира наполнилась едким дымом, пришлось поскорее раскрыть окна и двери — дым повалил клубами. И тут он вспомнил, что забыл в ванной воду выключить, бросился туда, а там чуть ли не по колено уже натекло. Соседи стучали в дверь, в стены. Назревал скандал. Пискунов чихал, кашлял, ничего не видя. Схватил ведро, стал заливать плиту. В кухне стало как в парилке, когда поддаешь погорячее. И в этот момент зазвенел телефон, громко, требовательно. Пискунов добрался до него, ориентируясь на звук. Говорил сам Индюков. Сообщил кратко, что прибудет сейчас за ним на машине лично. Илья Спиридонович вызывает к себе. Чтобы одет был, побрит, при полном параде, короче говоря. И чтобы рукопись взял с собой. Не успел Пискунов умыться и переодеть рубашку, а под окнами уже стояла черная «Волга», сигналила начальственно, нетерпеливо. Пискунов в панике метался. Прихватил пустой портфель, неизвестно зачем, проскользнул на заднее сиденье. Сел.
Когда остановились у здания райкома, Индюков первый раз внимательно посмотрел на сжавшегося с перепугу автора. Удивленно покачал головой, вытащил на свет, разглядывал, как диковинку.
— Михаил Андреевич, — гудел, — да ты, никак, негритянку щупал! Глянь-ка на руки свои!
Руки были, точно, все черные. Тут бы начальственный юмор подхватить, встречно развить и посмеяться вместе, снять напряжение, но до того ли было. Парализованный ужасом, Пискунов промямлил кое-как, что пожар тушил в доме и все такое. Пришлось бежать в ванную отмываться. Заодно побрызгался одеколончиком райкомовским, раз уж такая оказия. Из дверей вышел товарищ Григорий Иванович Сковорода, и они с Индюковым о чем-то посовещались с видом озабоченности, похоже, боялись, как бы не сбежал автор.
Теперь на переднем сиденье, вопреки правилам, оказалось не начальственное лицо самого высокого ранга, а утвердился малый в гражданском с физиономией квадратной, каменной. А самого Пискунова усадили сзади, посредине; двое других уселись с боков, как конвой.
Товарищ Григорий Иванович Сковорода, весь сжавшийся в комочек невероятной, космической твердости, давил с одной стороны; острый локоток его больно врезался Пискунову в ребро, но тот боялся даже шевельнуться, терпел, стиснув зубы. С другой стороны прижал, как глыба, Индюков; был он, в общем-то, веселый малый, компанейский, со своими шерстяными ручищами и рожей, которой на семерых хватит, а сейчас точно окаменел, будто сотворен был не из мяса и костей, а тупым тесаком выделан из куска гранита.
Машина между тем направлялась к зданию обкома. Кто из живущих в областных центрах не останавливался порой с тайным, боязливым любопытством, проходя мимо этого монументально-великодержавного сооружения с непробиваемыми стенами, высокими окнами в солнечных шторах, массивными дверями и дрессированными милиционерами! Оно точно излучало из себя некие волны, повергающие в трепет простого смертного.
Спутники Пискунова давили на него все сильнее, а он и так был почти без чувств, судорожно соображал, что скажет, как объяснит.
И вдруг выяснилось, что Толстопятое уехал в свое охотничье хозяйство; всех приглашенных ожидал там, на природе, в обстановке более непринужденной. Сидевшие с боков расправили спины и плечи и слегка обмякли. Машина вынесла на загородное шоссе и рванула на предельной скорости: здесь никто не ездил, кроме тех, кому положено; на перекрестках козыряли постовые милиционеры. Пискунов чувствовал, что едет в святая святых, и затравленно водил взглядом туда-сюда. По обеим сторонам дороги тянулись трехметровые заборы, выкрашенные в одинаковый зеленый цвет; там, за. ними, в тиши и глуши таились дачи высокопоставленных особ, не дачи, а сказочные терема, куда простому смертному вход заказан.
