Товарищ Григорий Иванович Сковорода острый локоток убрал, наставлял насчет этикета: Илья Спиридонович любит порядок. Будет внушение де-яать — молчи с видом смиренным; поучать будет — со всем соглашайся, лицо восхищенное, в глазах восторг, и блокнотик чтобы в руках был, записывай в него все, что скажет; спросит, как звать, скажешь так: Мишкой кличут, и никакой там отсебятины насчет отчества или фамилии. Мишка и все, вроде ты дурачок, только что из деревни. Илья Спиридонович мужик простой, сам по происхождению из батраков, интеллигентных не любит. Вся зараза, говорит, от ума. А сам-то умен, ох умен! Целая область на плечах. Понравишься, он тебя озолотит.
Пискунова отправили дожидаться в предбаннике, а сами прошли вперед, в основные апартаменты. Илья Спиридонович лежал в ванне, расслаблялся после работы. Протянул Сковороде пухлую, в веснушках руку. Был он телом мягок, молочной белизны кожа — без единого волоска. Пожимая лапку лягушиной влажности, промолвил с неудовольствием:
— Стареешь, Сковорода, в чем только душа держится! Помрешь скоро, а кем я тебя заменю? Готовь замену. Сколько еще протянешь, как сам считаешь? Полгода, год?
— Как получится, — ответил тот уклончиво. — Врачи говорят, здоров пока, — осторожно заметил Сковорода.
— Врачи говорят! Ты им больше верь, вра-чам-то. Они тебе наобещают, только слушай, хоть еще сто лет. Есть кандидатура?
— Вот товарищ Индюков имени Зощенко. Недавно приняли в Союз писателей, — кивнул тот на громоздившуюся рядом фигуру.
Илья Спиридонович сделал вид, будто только сейчас заметил. Протянул барственно руку.
— А, Индюк! Здравствуй, Индюк! — Добродушно щурился. — Ну-ка, посмотри на меня. Да не юли глазами! Ишь, какая рожа хитрая, продувная.
Ты думаешь, как я, Индюк, или собственное мнение имеешь? А линию соблюдаешь?
— Так точно и никогда нет! — весело заорал Иван, честно глядя Толстопятову в переносицу. (Туговат был тот на ухо.)
— Что значит никогда нет? В смысле, всегда что ли, как понимать? И не кричи, ты не на митинге. Я слышу.
— Так точно! Слушаюсь! — Вытянулся в струнку, грудь колесом. Ел глазами.
— То-то, что слушаешься. А попробовал бы не слушаться! — И, колыхаясь в ванне, захохотал шутке, вода выплескивалась через бортики. Те оба тоже захохотали. — Ну добре. Так где он, мой писатель? Привезли?
Те, что были в предбаннике, облегченно вздохнули, заулыбались: в хорошем настроении. А Пискунов, сотрясаемый нервной дрожью, забился в уголок и оттуда выглядывал, как зверек из норки, присматривался. Было тесно. Вызванные на аудиенцию писатели нервно ходили взад и вперед, натыкались друг на друга, словно слепые. Отдельно с видом сумрачным, почти больным стоял известный на всю область прозаик, Шишкин Вальдемар Алексеевич, Пискунов относился к нему с большим уважением; детективные романы этого автора взял себе за образец. Поздоровался с почтительностью, но писатель лишь горестно вздохнул и отвел глаза. И тогда Пискунов, догадываясь о причине, стал с жаром объяснять, что вовсе не замышлял переходить ему дорогу, чист он, как перед Богом. Прозаик скорбно вздохнул, пробормотал:
— Всюду подлость, интриги… У каждого камень за пазухой! Каждый норовит ножку подставить да еще и в спину подтолкнуть, — и шепотом добавил матерное.
Опровергнуть косвенный поклеп Пискунов не успел, изнутри послышалось грохочущее, властное:
— Эй, где он, этот мой писатель! Давайте его сюда! — С двух сторон выросли двое, и Пискунова ввели. Было приказано и остальным войти. Авторы тыкали друг другу в спину, торопились. А войдя, привычно построились по ранжиру и подравнялись.
— Ну, где ты там! Ближе подойди! — милостиво приказал Илья Спиридонович, подняв голову из ванны.
Товарищ Григорий Иванович Сковорода торопясь, жарко наставлял в ухо: «Спросит, как звать, говори, Мишкой кличут!» Охрану Толстопятов отпустил, чтобы не пугали своими образинами творческих работников с их тонкой нервной системой. Михаил замер в ужасе: вот сейчас все обнаружится, и тогда…
— Ну, как тебя кличут, писатель?
Тут бы и сказать, как велели, а Пискунов забыл с перепугу и кое-как выдавил из себя все целиком: имя, отчество, фамилию. Наступила тишина. Секретарь обкома с веселым любопытством рассматривал стоящего перед ним тощего, взлохмаченного автора. Понимал его состояние. Ритуал представления был непоправимо нарушен, но бури не последовало, наоборот. Илья Спиридонович сказал благодушно:
— Ну так вот, Михаил Андреевич, для начала возьми-ка мочалку да потри мне спину. Да хорошенько! Потом будешь всем рассказывать, как самому секретарю обкома шею намыливал! — Все дружно засмеялись шутке, которая повторялась здесь из раза в раз. — Да рубашку-то скинь, скинь, замочишься, — поучал Илья Спиридонович.
Не ожидал Пискунов сам от себя такой прыти. Тер изо всех сил и до того осмелел, что похлопывал ладошкой по спине в иных местах, массировал, подхихикивал, прибауточки приговаривал, веселил начальственное лицо. Ловил на себе завистливые, злые взгляды, что доказывало, что произвел хорошее впечатление.
