Народ внимательно слушает старика, одетого в простую черную одежду, стоящего на небольшом возвышении в конце зала. За спиной отца-настоятеля вижу деревянную перегородку-стенку, покрытую витиеватой резьбой с изображением каких-то лиц. По правую руку от священника, на подставке, стоит большая икона, которую я сначала принял за картину, на которой изображена женщина, держащая младенца на руках. Судя по тому, с каким благоговением толпа внимает отцу-настоятелю, его стоит послушать. Невольно делаю шаг вперёд.
Эльза отдёргивает меня за руку. Поворачиваю голову, смотрю ей в глаза. По её бешеному взгляду кажется, что она готова испепелить меня на месте.
– Я… же… просила… – почти беззвучно шипит она одними губами. – Стой на месте!
Я киваю. Прислушиваюсь к речи священника.
– Вы помните, – обращается отец-настоятель к собравшимся, – как он говорил? Придите ко мне все нуждающиеся и обременённые, и Аз успокою вас! Что означают эти слова?
Толпа молчит. Священник, окинув взглядом людей поверх голов, выдохнув пар на морозный воздух, продолжает:
– А означают они – придите ко мне все, от малого до велика! Больные и немощные. Те, кто в скорби, и те, кто во грехе! Он примет всех, не потому, что нуждается в славе, но потому, что ему нужно ваше спасение! Спасение каждого из вас и любого в этом мире ради вас самих!
Старик умолкает, глубоко дышит, точно собираясь прыгнуть в глубокий омут. Я ошарашен его словами, точнее подачей. В Убежище, отец Силантий тоже что-то говорил про спасение, но в его речах не было и сотой доли уверенности в своей правоте, которая волнами исходит от этого старика. Поворачиваю голову, смотрю на Эльзу. Она не обращает на меня внимания. Её глаза лихорадочно блестят. В них нет того блеска нездоровой фанатичности, граничащей с сумасшествием, а я знаю, о чём говорю. Скорее я вижу силу, идущую изнутри, как у тех воинов, которые выслушав речь военачальника идут в бой. Моё волнение нарастает. Заметив, что отец-настоятель снова говорит, я вытягиваю голову, стараясь услышать каждое слово.
– Он никого не отвергнет! – продолжает священник. – Кем бы вы не были в прошлом, какое бы зло не творили, надо лишь впустить надежду в сердце, очистить душу и помыслы! Ведь все вы едины в его очах! Даже… – старик на пару секунд замолкает, выдерживает паузу, – такие как он!
Слова точно удары молота вколачиваются в меня. Я вздрагиваю, видя, что священник, вытянув руку, указывает на меня пальцем. В зале воцаряется звенящая тишина. Слышно, как потрескивает пламя в лампадках. Огненные тени пляшут под потолком. Я опускаю глаза, не в силах вынести пронзительного немигающего взгляда отца-настоятеля.
– Его благость привела в наш дом заблудшую душу! – голос старика звучит как раскаты грома. – Испросим, что тяготит его?
– Испросим… Испросим… – эхом отзываются люди, поворачиваясь ко мне.
Десятки пар глаз впериваются в меня. Моё волнение перерастает в панику. Хочется бежать, но ноги словно прирастают к полу. Ошеломлённый, я стою на месте, не зная, что ответить.
Старик сходит с возвышения. Идёт сквозь толпу, которая покорно расступается. Священник подходит ко мне.
– Я ведаю твои печали, – тихо говорит он, сурово глядя на меня, – в страхе нет греха, грех в сомнении. Но я вижу, ты ещё не готов держать ответ перед всеми. Тогда, быть может, откроешься только мне?
Я не знаю, что ответить. Наверное, впервые в жизни я чувствую ужас и радость одновременно. Почему-то хочется выговориться, точно слова могут снять неподъёмный груз, висящий на сердце после всего того, что со мной случилось за последние несколько дней. Долго смотрю на старика. Наконец решаюсь. Едва заметно киваю.
Священник улыбается. Затем оборачивается и, глядя на толпу, говорит:
– Братья и сестры, помолитесь за нас! Попросите Его дать волю нашему новому, как я надеюсь, брату. Аминь!
Меж людей идёт одобрительный ропот. Старик отворяет обе створки двери. Лунный свет, будто подсвечивая площадку, окрашивает серебристым сиянием вход в храм. Толпа направляется к выходу. Я прислоняюсь к стене и опускаю голову, но всё же украдкой подглядываю за выходящими. Они почти не смотрят на меня, а в тех, кто бросает взгляд, я не вижу злобы. Скорее настороженность, любопытство, а у некоторых искру радости в глазах, точно они встретили старого знакомого, которого не видели много лет.
Каждый, выходя из церкви, оборачивается, смотрит вверх, осеняет себя крестным знамением, отбивает три глубоких поклона и спускается по ступенькам. Замечаю, как несколько дюжих мужчин отходят в сторону, подходят к сбитому из досок сараю, стоящему в стороне от церкви, заходят внутрь, чтобы вскоре выйти оттуда с мечом или топором в руках, или с арбалетом за спиной.
«Эти – воины, – думаю я, – странно, у них только холодное и метательное оружие. И, судя по настрою, ребята могут за себя постоять. Только, много ли так навоюешь? И как это сочетается с учением о всепрощении?» Я теряюсь в догадках, но от сердца у меня отлегло.
