Слушая речь священника, я невольно ловлю себя на мысли, что его горячность передаётся и мне. Но всё то, что они сделали для меня… Не думаю, что Яр прошел столько километров, только чтобы спасти меня – ещё одного жителя монастыря. Значит, причина есть. Решаю изменить ход беседы.
– Вы знаете, сколько людей я убил, чем занимался, и кто я. Почему моя жизнь равна жизни Яра?
Старик кивает.
– Хороший вопрос, меткий, как и ты сам. Ты думаешь, мне нужны твои умения? Даже твой дар – способность видеть в темноте и разить врагов – ничто по сравнению с тем, что ты можешь дать общине, – старик выдерживает паузу. – Я буду откровенен с тобой, только если ты будешь правдив, но об этом потом, не сейчас. Я чувствую в твоём сердце ненависть. Злость переполняет тебя. Ты жаждешь мести, за всё то, что они сделали с тобой.
Я вздрагиваю. Недоумённо смотрю на старика. Он скупо улыбается.
– Я не умею читать мысли. Эльза рассказала мне твою историю. Про жену и ребёнка. Про Колесникова и Митяя. Яр поведал про казнь. Что ещё надо, чтобы понять, что ты хочешь одного – убить их всех и остальных заодно.
Я часто дышу. Сжимаю кулаки. Захлёбываюсь безмолвным криком, рвущимся из груди. Наконец решаюсь:
– Я разве все они не заслуживают смерти?! – я, наплевав на все предупреждения Эльзы и Яра, повышаю голос. – Как мне жить дальше, зная, что эти твари ходят по земле?! Почему… – я пытаюсь подобрать нужные слова, – если вы говорите о вере, он не услышал меня в ту минуту, когда я висел на кресте и молил его о спасении Машеньки и моего ребёнка?! Ничего не произошло! Они не провалились в ад, а стояли и смеялись мне в лицо, пока моя жена умирала у меня на глазах! Как такое возможно?! Почему он это допустил?!
Слёзы душат меня. Старик кладёт руку мне на плечо. Его сухая жилистая ладонь кажется мне пудовой.
– Спасибо тебе за откровенность, – тихо говорит игумен, – я знаю, что Эльза и Яр говорили тебе остерегаться говорить мне о мести. Поверь, я не подначивал их. Это их поступок, а как оно в итоге повернулось – твоё решение.
– И что, теперь меня выгонят из монастыря? – спрашиваю я.
Старик мотает головой.
– Нет. Ты сказал правду, не слукавил, выгораживая себя, значит помыслы твои чисты и ты на правильном пути. Главное – подсказать тебе, куда направиться. Ты заблудился, только и всего.
В моей голове роятся мысли:
«Это была проверка? Куда он клонит? Зачем я на самом деле ему нужен?»
Решаю действовать по обстоятельствам.
Старик окидывает рукой кладбище.
– Видишь? Я часто прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве. Все те, кто похоронен здесь – это разные годы, разные люди, но финал, как ты видишь, один у всех. Смерть не будет выбирать, грешен ты или благостен. Сделал, что хотел, или ещё на половине пути. Она просто придёт за тобой. Был человек, и не было. Вопрос лишь в том, что останется после тебя. Какая память? Худое или доброе?
Я, слушая старика, пытаюсь уловить куда он клонит. Его слова точно эхом отражаются в голове. Но, признаться честно, он заинтриговал меня. Слушаю дальше.
– Ты говоришь, хочешь отомстить, а что дальше? Убьёшь их. Тебе станет от этого легче? – старик не даёт мне ответить и сам отвечает: – Уверен, что да. Вот только, что последует за этим? Ты вернёшь любимую? Нет. Ребенка? Тоже нет. Боль в душе, она уйдёт, да, но только она сменится опустошением. Поверь, я знаю. Твоя ненависть дала тебе силы выдержать пытки, страдания тела. Убери эту ненависть и что останется? Пустота. Смысл твоей жизни пропадёт, и ты превратишься в тень самого себя. Эта пустота тебя поглотит. Она не успокоится, пока ты не умрешь. Действие рождает противодействие. Если где-то убыло, в другом месте должно появиться. Ведь так?
Я молчу, пытаясь переварить всё услышанное. Смотрю на кресты, затем поднимаю голову. Мне кажется, что звёзды светят по-особенному ярко. Надеюсь, что две из них это Машулька и мой сын, почему-то я уверен, что она носила мальчика, и они смотрят на меня оттуда с высоты и улыбаются мне. Секундная заминка сменяется яростью, едва я осознаю, что Батя и Митяй сейчас смотрят на те же звёзды, дышат, пьют, жрут, спят, в то время как тело Маши гниёт под землёй. Хочется взвыть от беспомощности. Слезы застывают на щеках. Превращаются в кристаллики льда, которые колют кожу.
– А в чём тогда справедливость? – рычу я. – В том, что смерть когда-то всех уравняет. Суд нужен здесь и сейчас!
– А ты и судья, и палач на нём, так? – спрашивает старик, хотя в его словах сквозит уверенность.
Я киваю.
– А кто тебе дал право решать, кто виновен, а кто нет? – продолжает старик. – Где те весы, на которых можно взвесить грехи? Или ты ставишь себя выше других?
– А разве это так сложно?! – взрываюсь я. – Они убили мою жену и ребёнка! Чего тут сомневаться!
Старик медлит с ответом. Внимательно смотрит мне в глаза. Затем отвечает, и вместе с его словами земля уходит у меня из-под ног.
– Это верно только с твоей точки зрения. А вот они – Колесников и Митяй, думают иначе, что правда на их стороне.
