Мне кажется, что меня огрели дубинкой по голове. В ушах стоит звон. Я смотрю на старика. Жадно хватаю воздух широко открытым ртом. Силюсь что-то ответить, но из горла вырывается лишь жалкий хрип, как у смертельно раненного зверя.
Старик продолжает:
– А теперь, поставь себя на их место. Ты для них враг. Угроза. Как бы ты поступил, а? Как ты обычно поступаешь, когда видишь кого-то в прицел? Стреляешь, ведь так! И человек падает! А ты уверен, что прав? Ведь ты решаешь кому жить, а кому умереть. Кто позволил тебе судить людей, даже не зная их! Как говорится, отмерено тебе будет той же мерой!
– Я не убивал женщин и детей! – злюсь я.
Старик прищуривается.
– Ой ли? Готов поклясться?
Кровь ударяет мне в лицо, едва я вспоминаю про ту женщину – выродка, которую я, тренируясь, застрелил на свалке. Видимо, игумен уловил тень сомнения на моём лице. Представляю – оскал мертвеца в лунном свете.
– Убивая врагов, ты уверен, что у них не было семьи, жен, детей, родителей, соплеменников, для которых они добывали пропитание? Нет? А убив очередного мародёра, ты уверен, что он – тварь. Может быть, он нёс припасы родне, общине, а не принеся, после твоего выстрела, они умерли с голода или их съели! Молчишь? Отвечай мне!
Я сжимаю и разжимаю кулаки. Мне кажется, что мир рушится у меня на глазах, переворачивается. Точнее я, словно раскрутив маховик, сам переворачиваю его, пытаясь разглядеть, что там, с другой стороны.
– Скажу тебе больше, – в глазах старика отражаются блики звёзд, – в том, что погибла Маша – твоя вина. На неё пали твои грехи. Каждый раз, когда ты кого-то убивал, тебя проклинали стократно. Ведь мысли материальны. Твои действия, твои решения с самого начала вели к тому дню, когда тебя приколотили к кресту, а её убили у тебя на глазах!
Последние слова добивают меня. Я оседаю в снег. Закрываю лицо руками. Плачу. Старик опускается вместе со мной. Молчит. Мне кажется, что вместе со слезами в снег капает скорбь.
– Плачь, – тихо говорит игумен, – тебе станет легче. Ты меня прости, но большинство не осознаёт, что любой поступок в прошлом предопределяет твоё будущее. Представь, что на одной чаше весов добро, а на другой зло, которое ты причинил. Что перевесит?
– Я… не знаю… – едва слышно отвечаю я.
– Зато он знает! – игумен поднимает указательный палец вверх. – Вот в чём суть.
– Вы хотите сказать, что я погубил Машу? – спрашиваю я.
Старик кивает.
– Но как?! – ору я. – В тот день, когда мы познакомились, точнее нашли друг друга, я спас её от смерти, от твари, которая хотела её убить! И потом, сколько лекарств, продуктов я принёс в Убежище. Сколько каннибалов убил, которые жрали тех, кто потом орал «распни его, распни!». Люди, они отвернулись от меня, едва им наплели, что я предатель! Я! Тот, кто защищал их от внешнего мира. От того ужаса, что творится на поверхности! Как такое возможно?!
Старик молчит. Внимательно смотрит на меня.
– В тебе говорит гордыня, – тихо начинает он, – кто в этом мире без греха, пусть первый бросит камень. Слышал, наверное?
Я киваю.
– Тебе просто надо принять законы этого мира. Понять, что, творя зло, оправдывая себя, ты ничем не лучше тех, кто творит его походя. Ведь ты знал, что за задания ты выполняешь. Кто тебя посылает убивать. Что за люди в твоей команде. Так? И ты действовал с ними заодно. И неважно, было тебе противно это делать, заставили тебя, или тебе это нравилось. Раз делал, то значит согласился. Не встал, не ушел, не сказал «не буду». Ты просто нашёл себе оправданье. Совершил сделку с совестью и тем успокоил себя. Хотя признаю, не всегда человек может противиться. Даже самые сильные духом и телом оступаются, или находят сотни причин, чтобы сказать себе, что выхода не было. И лишь единицы, – старик выдерживает паузу, – находят в себе силы сказать нет, нести свой крест, даже если весь мир ополчился на них и следующий шаг приведёт к смерти.
Сквозь туман, застилающий мозг, до меня начинает доходить смысл речи старика. Я отматываю время назад, вспоминаю, как меня вели на казнь. Перед глазами возникают образы – перекошенные лица укрываемых. Они вопят, норовят ударить меня, пнуть или плюнуть в лицо, когда меня тащили сквозь толпу. И я понимаю, почему они это делали. Они хотели быть как все. Выслужиться перед Батей. Страх заменил совесть. Заставил принять правила игры, даже если ты не согласен с ней. Главное – остаться в живых любой ценой. Даже если придётся убить. Только бы не тебя поставили к стенке, только бы не тебя…
Старик продолжает:
– Знаешь почему Он выбрал тебя?
Я недоумённо смотрю игумену в глаза.
– Ты нашёл в себе силы и мужество сказать нет. Ты принял удар на себя, пытаясь спасти Машу. Пошел против всех. Против стены из злобы. Пусть тебе и не удалось это сделать, но действо твоё шло от сердца, а такое не забывается. Вставай, не хватало нам с тобой простудиться.
Мы поднимаемся. Меня ощутимо пошатывает. Перед глазами всё плывет. Священник даёт мне руку.
