Грация города все еще отражалась в светящейся недосказанности воды, но окружающий мир, уже не год за годом, а месяц за месяцем, даже неделя за неделей, все быстрее погружался в чернеющую и все более беспросветную разруху. Краска фасадов покрывалась грязью и трещинами, асфальт тротуаров был разбит почти повсеместно, улицы местами перекопаны, но так и не приведены в порядок, а заходить в проходные дворы становилось все страшнее, даже днем.
Большинство магазинов были практически пусты, а у немногих, где, вероятно, что-то «выбрасывали», толпились длинные озлобленные очереди, перегораживавшие тротуары и с шумом переругивающиеся. Почти все из того, чего не было в магазинах, легко находилось в «кооперативах», даже внешне уже не вызывавших никаких ассоциаций с традиционными представлениями о рабочей или крестьянской кооперации, но зато наводивших на мысли о теперь уже, видимо, отброшенном за ненадобностью уголовном кодексе. Из некоторых кооперативов доносились соответствующие песни, про убийства, грабежи, тюрьмы и женщин из ресторанов. Многие, в том числе и самые любимые, городские кварталы все сильнее хотелось обходить стороной; в городском воздухе висела тяжелая и давящая горечь. А еще, видимо, появился новый социальный класс, и, судя по всему, в нем уже выработались свои собственные прослойки, от привычных уличных гопников, почувствовавших себя неожиданно уверенно и вольготно, которых хотелось обойти по противоположной стороне улицы, к гораздо более взрослым качкам в дорогих спортивных костюмах, часто с татуировками или шрамами, отиравшимся на рынках и вокруг кооперативов, до людей в дорогих иностранных костюмах и с мутными глазами серийных убийц. Если раньше об этом спорили, то теперь спорить с этим стало практически невозможно; было видно, а точнее уже бросалось в глаза, что наступают новые времена.
– Наступили, – поправила его Катя.
– Любое время меняется с болью, – ответил Митя; ответил неуверенно, а прозвучало выспренно.
Но Катя не стала на это отвечать и не стала ехидничать; было видно, что ее мысли занимает нечто, кажущееся ей значительно более серьезным и важным, чем Митина неуклюжесть.
– Но не любое время меняется к лучшему, – сказала она, чуть подумав.
В один из таких июньских дней они нашли щенка, совсем маленького; он испуганно брел по газону.
– Мне кажется, он еще слепой, – сказала Катя. – Или почти слепой.
Взяла щенка на руки.
– Давай отнесем его к ветеринару, – предложил Митя. – Может быть, оттуда его кто-нибудь и заберет.
Катя кивнула. Позвонила домой. Где находится ближайшая к их дому ветеринарная клиника, ее мама знала. Митя снял куртку, и щенка посадили в нее, как в корзинку; в переполненном метро Митя вез его на коленях. Поначалу ему показалось, что на них будут странно смотреть или даже требовать выйти из вагона, но, к счастью, в темном хаосе наступившего времени до их щенка никому не было дела.
Посмотреть щенка в клинике отказались; сказали, что на ближайшие три дня записи нет. Митя предложил заплатить. Тогда их приняли. Ветеринар осмотрела щенка внимательно и даже с любовью, сказала, что он действительно совсем маленький, явно не убежавший, а выброшенный, совершенно здоровый, а вот оставить у них отказалась категорически.
– Никто его не заберет, – добавила она.
Объяснила, что город полон бездомными собаками. Некоторых выбрасывают по тем же причинам, что и раньше; родители берут их для детей, а потом обнаруживают, как много времени и заботы требуют щенки, и тихо от них избавляются, придумав для детей какую-нибудь более или менее правдоподобную историю. Детская память коротка, и, погоревав день-два, дети забывают. Но теперь все больше собак стали выбрасывать и потому, что их стало нечем или слишком дорого кормить, или потому, что их владельцы уезжают и предполагают, что в новой жизни собаки станут обузой на их пути к столь желанному успеху.
Они с Катей вышли в вестибюль. Митя снова предложил заплатить за то, что щенка все же оставят, но на этот раз отказались и в клинике. Они вернулись к врачу. Врач чуть помолчала и объяснила, что он предлагает заплатить за то, что щенка несколько дней подержат в клинике, а потом все равно усыпят.
– Потому что никому эти собаки не нужны, – добавила она грустно. – Да и люди теперь не нужны. Похоже, что вообще никто никому не нужен. А может, и никогда не был нужен.
В политико-философские споры Мите вступать не хотелось, а вот щенка он сразу же завернул поглубже в куртку, обхватил и прижал куртку к себе.
– Он так у вас задохнется, – сказала врач. – И поверьте, никто у вас его не отберет. А вообще-то отдайте-ка его лучше девушке.
Катя забрала куртку, подставив под щенка ладони, не слишком далеко от себя, но и не прижимая его к телу. Решительность ее движений показалась Мите немного странной, всю дорогу до клиники Катя выглядела чуть отстраненной, как будто думала о чем-то чужом и далеком.
– Значит, у нас нет выбора, – сказала она.