– Ах вот оно что, – сказала она и улыбнулась.
– Ну да, – ответил Митя и сразу же чуть испуганно взглянул на Катю.
Катя чуть покраснела. Но ей это не шло; красные пятна на узком белом лице. Было видно, что она не знает, как себя вести.
– Тебе куда больше хочется? – спросила бабушка чуть позже.
– В кабинет, – ответила Катя. – Мы с дедушкой всегда…
Она замолчала. Мите показалось, что ей больно.
Он вызвался помогать бабушке, но бабушка его прогнала и, как обычно, прогнала тоном, не допускающим возражений:
– Сидите уж лучше здесь.
Катя смотрела на паркет, темный, тусклый, теперь уже не натертый.
– Ты помнишь, – вдруг продолжила она, – как я оказалась здесь в первый раз, а Арина спряталась в кладовке?
– Ага.
Бабушка вошла с тяжелым подносом с заварочным чайником и чашками. Митя попытался его перехватить, но она опять покачала головой.
Немного поговорили.
– Вот видишь, как все получилось, – сказала бабушка Кате чуть позже. – Только я и осталась.
Катя кивнула.
– Но ты теперь снова будешь приходить?
– Спасибо. Буду обязательно.
Бабушка откинулась на спинку кресла. Катя сидела прямо, смотрела внимательно; казалось, что она следит за движением каждого слова, даже за движением воздуха. Все те же книги по обеим стенам окружали их так, как будто в прошлый раз они сидели здесь совсем недавно.
– И вместе тоже приходите.
– Спасибо.
Когда они вышли, было уже темно. Но вечер оказался неожиданно теплым.
– Ты меня не бросишь? – вдруг спросила Катя.
Митя вздрогнул. Попытался рассмотреть ее лицо при желтом фонарном свете.
– Нет, конечно, – быстро ответил он.
Они еще чуть-чуть постояли молча. Начали спускаться в вестибюль метро «Петроградская». Здесь было светлее. Катя шла быстро, твердым и ровным шагом, на шаг впереди Мити, не оглядываясь.
Когда-то, еще в школе, Митя прочитал, что счастливый человек не думает о том, что счастлив. Возможно, так было в детстве, но не сейчас. Он ждал Катю у метро и слышал свое ожидание; смотрел на колышущиеся верхушки деревьев и видел, как в них отражается майское небо. Июнь был теплым, и они могли гулять по вечерам, не замерзая. Мысль о Кате волновала душу, и теперь он часто не мог уснуть; сквозь оконное стекло наблюдал, как постепенно, день за днем, в те же самые часы ночное небо становилось прозрачнее и светлее. Мимо него проходили счастливые силуэты скользящих дней и ночей, одновременно удивительно долгих и исчезающих неуловимо быстро. Небо было непривычно высоким, с проспектов не уходил ранний вечер, гранит набережных был виден почти в деталях, светло и торжественно звучала невская вода. Вероятно, действительно можно было и читать, и писать, но его мысли были заняты другим, а еще он как-то подумал о том, что шпили Петропавловки и Адмиралтейства действительно светлы. «О счастливом светящемся шпиле хотелось повторять, и читать, снова и снова, даже писать, – думал он. – Но как было заговорить, написать о самом счастье?»
Рассказывать об этом Кате ему было неловко, но как-то все же заговорил, продолжал долго и сбивчиво, а она внимательно на него смотрела. Митя подумал, что сейчас она скажет, что не подозревала его в восторженности, но этого не произошло.
– А ведь действительно, – ответила она, чуть подумав, – о счастье и радости написано удивительно мало. А то, что написано, в основном чудовищно плохо, дешево, фальшиво и претенциозно. Это странно.
– И еще меньше написано о счастье в нынешнем мире, – добавил он, чуть удивившись ее мгновенному согласию. – Разве существует Кафка, писавший о счастье?
– В иконах очень много радости, – неожиданно возразила она.
– Но я не уверен, что это именно счастье.
– Не знаю. – Катя задумалась. – Может быть, именно это и есть счастье. Но, наверное, не только. Не может же быть, что мы обречены либо на трагедию, либо на самообман? Он не мог с нами так поступить.
«Он с нами так и не поступил», – радостно и почти уверенно думал Митя, оглядываясь на прозрачные июньские ночи и ее быстрый, легкий шаг, который он даже издалека узнавал по звуку; но когда он оглядывался вокруг, душа начинала кровоточить и рваться от того, что теперь он замечал лишь темными вспышками, от этого нового видения города, проваливавшегося в подступающий мрак и морок. И все же, несмотря ни на что, счастье шло вместе с ним, не оставляя его надолго, сопровождало его галереей голубых светящихся силуэтов вдоль дороги и мгновенных в своей ясности картин души, собранных по стенам неведомого ему выставочного зала. В эти три месяца сны и бессонница слишком часто казались неразличимыми.
К бабушке они зашли еще раз, а потом почему-то не заходили почти целый месяц. Но, как это с Катей обычно и бывало, почти все коснувшееся ее сознания не только оставляло в нем свой след, но и продолжало существовать и двигаться лишь одной ей понятными путями.
– Они ведь вместе воевали? – однажды спросила она.
Митя кивнул.
– А где? И долго?
– Как я понимаю, долго, – ответил он. – А вот где – не знаю. Дед ушел в самом начале войны, а вернулся, когда уже все кончилось. Спрошу маму.
Спросил в тот же вечер.
– А я, по-твоему, откуда должна это знать?