Впрочем, как раз к их с Катиным беспорядочным хождениям по весеннему городу прямого отношения все это не имело. Он не мог ей сказать: «А поехали-ка на неделе на дачу», потому что аргументы «Все так поступают» и «Мы же взрослые люди, все и так понятно» в разговорах с ней не действовали совершенно, и не только в этом. Как-то раз Митя присутствовал при разговоре, во время которого даже с известным куражом, которым теперь много чего сопровождалось, их собеседник объяснял Кате: «Естественно, что, когда немного отпустили, каждый стал тащить к себе все, до чего удалось дотянуться, это же человеческая натура». По своему обыкновению Катя промолчала, чуть поморщилась, но по ее виду Мите было понятно, что ей отвратительны и выводы, и логика мысли, и сам собеседник. Но и сказать ей, изображая наивность: «Поехали за город, там сейчас красивая весна, там же и переночуем», он не мог тоже; это было бы еще хуже. Ни игр, ни лжи она не переносила на дух. Однако так получилось, что как раз из-за всей этой эпопеи с конфискацией их дачи, когда родители стали уезжать на выходные, уже в конце апреля Мите и Аре стала, неожиданным образом, доставаться почти вся их квартира. С Арей было проще, да к тому же, как он обнаружил, у нее наконец-то появилась подруга, хоть и снова совсем не их круга. Поначалу, познакомившись с подругой по имени Инночка, Митя еще раз поразился чудовищному Ариному вкусу почти во всем, что касалось людей. И все же, несмотря на то что подруга была дремуча и диковата, того отвратительного ощущения скользкости и подловатости, которое осталось у него после первой же встречи с ее Гришей, Инночка не создавала. Собравшись с духом, Митя попросил Арю у нее переночевать.
Катя согласилась прийти сразу, согласилась просто, прямо и светло, как она делала столь многое. А вот что именно она сказала родителям, пересказать Мите Катя отказалась. После полутора месяцев хаотического брожения по медленно согревающемуся городу, по улицам, мостам, пирожковым, музеям и библиотекам, на них обоих нахлынуло головокружительное ощущение переизбытка времени. Скрестив ноги, они сидели на диване в большой комнате и не могли наговориться, что, наверное, было немного странным, поскольку как раз наговориться за это беспорядочное время они, казалось бы, должны были успеть. Впрочем, на этот раз им не надо было никуда бежать или, наоборот, искать безлюдные углы, не надо было шептать и переписываться в читальных залах и не надо было прятаться от прохожих. Было легко и счастливо, а временами, почти отвлекаясь от разговора, Митина душа вспыхивала ожиданием дальнейшего. Но как раз дальше пошло тяжелее. Они начали целоваться, Катя была напряженна и растерянна; казалось, что она почти ничего не чувствует. А еще она не давала себя раздеть, настаивала, что будет раздеваться сама, но и с одеждой, как казалось, не знала, что делать, ходила по комнате, прикрывалась руками, куда-то беспорядочно и немного беспомощно одежду вешала. Постепенно Мите стало и неловко, и стыдно; радостное возбуждение почти прошло. Он предложил все это прекратить, но Катя замотала головой. Потом она все же разделась до нижнего белья и легла на кровать. Митя попытался ее погладить, она вздрогнула и отстранилась. Он не знал, что теперь делать. Катя тоже молчала.
– Давай в другой раз? – почти что с надеждой спросил он.
– Если сегодняшнего раза не будет, то и другого, скорее всего, не будет тоже, – ответила Катя.
Выбора ему этот ответ не оставлял. Так что Митя сделал все, что нужно, хотя почти ничего не чувствуя; пару раз он с ужасом думал о том, что ощущает себя так, как будто ее насилует. Пытался от этих мыслей отвлечься, собраться, заглядывал в ее прекрасные глаза, теперь оказавшиеся так близко. Но на этот раз Катя не отвечала взглядом; казалось, что, даже открывая глаза, она смотрела и не видела. На каком-то этапе она вскрикнула от боли, немного позже чуть задрожала; когда все кончилось, натянула одеяло почти до самого носа. Митя снова не знал, что делать и как правильно себя вести. Лег рядом.
– Катя, – сказал он, – я очень тебя люблю.
– Я надеюсь, – ответила она и повернулась к нему лицом.
Теперь Катя иногда приходила к нему днем, а вот ночью осталась только один раз, хотя Арина и предлагала. Что она сказала родителям, снова не рассказала; но о чем-то они уже явно догадывались.
Своим родителям Митя не сказал вообще ничего, да, наверное, они бы и не особенно заинтересовались, а вот бабушка догадалась сама.
– Я любила у них бывать, – как-то повторила Катя.
– Тогда пойдем? – спросил Митя.
Она кивнула.
Вечера уже были поздними, и они шли по сумеречному майскому городу. Подойдя к дому, Катя на секунду остановилась, взглянула на башенки, улыбнулась, потом сжала ладони. Кончиками пальцев Митя коснулся ее плеча.
– Катенька, – сказала бабушка, открывая дверь, – как давно я тебя не видела. Я по тебе соскучилась. А ты стала совсем взрослой. Да проходите же.
Они вошли в прихожую.
Бабушка коротко посмотрела на них, забрала Катино пальто, повесила его в шкаф в прихожей, потом посмотрела на них снова.