На этом этапе неожиданно начались загвоздки. Было понятно, что вся страна, как огромный и стосковавшийся гостеприимный дом, ждет их приезда, выстроив пока еще в основном пустующие дома, от покрытых кедрами Ливанских гор до соленой воды Красного моря, но вот в конкретные факты и цифры вся эта информация почему-то не преломлялась. Хотя Арине этого вполне хватало, родители продолжали занудствовать, а ответить на их расспросы ей было практически нечего.
Тогда отец попросил у брата телефон его первой жены (про себя Арина хмыкнула, но промолчала) Тамары Львовны и Левы, уже больше двух лет живших где-то в предместьях Иерусалима.
– Але, Тамара, это ты? – спросил он, при этом крича в трубку так, как будто действительно пытался докричаться через пять тысяч километров.
Арина сидела напротив, и ответные реплики ей не были слышны.
– Это Андрей, из Ленинграда. У нас тут Аря решила к вам рвануть.
– А, Женя уже говорил?
– Да, мы тут немного волнуемся. Как у вас там?
– Знаю, что хорошо, конечно. Но мы еще хотели спросить всякие практические вещи. Ирка у меня очень переживает. Ну ты понимаешь.
– Слушаем, конечно. Каждый вечер.
– Хорошо, что в армию не заберут. А что, могли забрать?
– Ты права, надо, конечно, защищать. Знаем, что кругом враги. Но Арина не очень для армии приспособлена, ты же понимаешь.
Арина поморщилась. Как раз это могло быть интересным.
– Ирка спрашивает, что везти.
– Зимнюю одежду не надо. Понял. А летнюю?
– А в чем ходят?
– Тетради. Почему тетради?
– Да, да, конечно. Конечно, будет учиться дальше.
– Книги не надо. Понял. Что, по-русски вообще никто не читает?
– Надо сразу говорить на иврите? Даже дома? Так она же едет одна?
– Люстры? Значит, ей квартиру сразу дадут?
– На продажу. Понял. Записал.
– Банки? Какие банки? Для простуды?
– Такие дорогие? Их что, сдают? Как стеклотару?
– Ясно. А еще из полезного?
– Что-что Лева говорит?
– Ему большой привет.
– Тамара, спасибо тебе за все советы. Очень рад, что вам так хорошо. Ну скоро с Ариной увидитесь, конечно.
Папа повесил трубку.
– Надо везти стеклянные банки, – объяснил он. – Они почему-то в Израиле очень дорогие. А так Арина сможет сама делать консервы.
«Придурки хреновы», – подумала Арина.
Назначенный день быстро приближался, и биение времени было столь ритмичным и отчетливым, что часто казалось, что оно превращает повседневные приготовления и заботы в быстро проходящий фоновый шум. По своим еврейским каналам Арина все же получила список вещей, которые было рекомендовано брать с собой; но этот список оказался столь странным и хаотичным, что особой пользы от него не было, а большей частью упомянутых в нем вещей она не пользовалась и дома. За нереальные, как показалось Арине, деньги мама купила у кооператоров для нее джинсы-варенки.
– Зачем? – коротко спросила Арина.
– Нет чтобы сказать матери спасибо, – ответила мама. – В таких на Западе все ходят. Пора тебе начинать привыкать к цивилизованной жизни. Иначе так и будешь ходить как вывеска «Я – совок».
В соответствии с действующим законодательством папа поменял для нее максимально разрешенную сумму сто долларов.
– Государство тебя там всем обеспечит, – сказал он. – А на капризы тебе этого хватит. Потом доучишься и начнешь сама зарабатывать.
Мите все эти приготовления не нравились, но Арина довольно резко велела ему молчать; и он молчал. В еврейской среде было принято устраивать «отвальные» с изобилием водки, которую она не выносила, странные и в разговорах с теми, кто отвечал: «Если навсегда, то прощай навсегда», и с теми, кто бодро откликался: «Скоро увидимся». Все это казалось ей уж слишком пошлым, карикатурным и даже немного позорным; устраивать подобное она отказалась. Кроме того, в тогдашней ситуации торжественно прощаться и вообще выглядело странным. С одной стороны, многие все равно уезжали, а с другой – прощаться так, чтобы и правда с горем, что насовсем, ей было особо не с кем. Даже Инночка уже уехала в Израиль, и с тех пор от нее не было ни слуху ни духу. А вот прощаться с городом Арина ходила, и даже не один раз. Как-то долго шла по набережной, свернула в Летний сад; но почему-то вместо волнующего ликования от близкой перемены, которое она ожидала ощутить, ее захватило тоскливо-свербящее чувство. Она сидела напротив Крылова с его забавными, так хорошо знакомыми с детства героями, и это свербящее чувство ее не оставляло. Когда она пыталась брать себя в руки, оно исчезало; но стоило ей хоть немного расслабиться, возвращалось назад. Она чувствовала, как отчетливо и неуклонно погружается в тусклое и давящее безмыслие, а потом и в этом падении наступила пауза. «What purple Southern pomp can match our changeful Northern skies, – неожиданно всплыло из той давней, еще школьной памяти. – Black with December snows unshed or pearled with August haze».