Арина заставила себя остановиться, разозлилась на себя, попыталась снова представить себе тех ряженых молодчиков в косоворотках и кирзовых сапогах, которых она видела неподалеку; тоскливое и ноющее ощущение почти пропало. Для надежности снова представила вытянувшийся вдоль Гостиного двора длинный ряд лотков с газетами и брошюрами про то, как евреи продали Россию. Странное свербящее наваждение исчезло полностью. Арина глубоко выдохнула. «Вот и отлично», – сказала она себе. Снова подумала о Сфере стойкости, постаралась собраться с духом. Откинулась на спинку скамейки, остро ощутив ее лопатками, потом уперлась в сиденье обеими ладонями, оттолкнулась и резко встала. Вышла на Неву; немного прошлась; спустилась по парапету. Невская вода билась о гранит – привычно, глубоко, чуть торжественно. Она присела на корточки, коснулась воды рукой, погладила ее, попрощалась, выпрямилась, снова поднялась на набережную. К ней вернулись и силы, и внутренняя решимость. Арина шла по набережной и чувствовала, как окружающий ее город уже постепенно ускользает в туман прошлого. Она стала снова представлять себе тяжелые, закованные в доспехи полки, возвращающиеся в свою древнюю землю по звонкому, хотя только им и слышному сигналу трубы.
Арина пришла домой, влезла под душ, поужинала, безо всякого видимого волнения поболтала с родителями и Митей. Рано легла спать. Устроилась в постели поудобнее. В первые минуты ее снова затопило счастьем ожидания и неопределенностью неизвестного. Но неожиданно быстро она успокоилась и уснула. Поначалу во сне было темно и спокойно; потом через темноту начали пробиваться огни факелов и не очень ясные голоса. Постепенно один из голосов становился все более отчетливым, и она поняла, что это ее собственный голос. Во сне она была каким-то военным, но не современным, не из тех, которые воруют, мучают солдат и заставляют их строить себе дачи, а из тех же ею воображенных, наполненных смыслом времен, когда тяжелый призывный звук созывал так отчетливо увиденные ею возвращающиеся домой легионы. Она стояла перед военачальником с грубым волевым лицом, похожим на бюсты, собранные в галерее римского портрета в Эрмитаже; во сне она подумала, что как-то так должен был выглядеть центурион или даже легат. Она что-то ему говорила, хотя все еще не разбирала собственных слов. Но потом камера сна оторвалась от нее и начала подниматься; Арина увидела себя со стороны. Даже ощутила легкое разочарование. Во сне она была не закованным в доспехи юным легионером, из тех, которые проходили через бескрайние плато, хребты и долины, а почти что стариком с затвердевшим от времени лицом. Именно в этот момент она начала слышать свои слова. «Legate, – говорила она во сне, как когда-то в школе перед доской. – I come to you in tears. My cohort ordered home. I’ve served in Britain forty years, what should I do in Rome. Here is my heart, my soul, my mind, the only life I know. I cannot leave it all behind. Command me not to go».
Когда самолет только поднимался, дном отталкивая встречные потоки ветра, а табло «Пристегните ремни» еще не погасло, Арина вдруг подумала: «Что же я сделала?» Отшумели и схлынули напыщенные слова прощаний, нелепые выражения горести, настороженность, сомнения, пожелания удачи и вопросы, все ли она хорошо продумала; хотя всем было понятно, что ничего и никак продумать тут было невозможно. Прошли сборы вещей, главным образом огромного самодельного, хоть и купленного на барахолке «баула для отъезжающих», сборы столь обстоятельные и подробные (родители обсуждали каждую мелочь), что в своей затянутости показались ей поспешными. Арина снова немного побродила по городу. Ленинград лежал такой же, как обычно, и она с горечью ощутила свое в нем уже наступившее отсутствие и его, города, неожиданное к этому отсутствию равнодушие. В сердце снова больно кольнуло. «Так, наверное, выглядят города, где нас уже нет, – подумала Арина, – дома, где нас нет; парки, в которых мы никогда больше не будем сидеть у озер; люди, которых мы никогда больше не поцелуем; обеденный стол, когда мы от него отворачиваемся, чтобы ответить на телефонный звонок». Позвонила бабушке, потом дедушке и бабушке в Москву; передала привет дяде Жене, тете Лене и даже Поле. Предотъездная ночь потухла вечерними огнями и вспыхнула утренним мерцанием неба; сжались и разжались долгие объятия у выхода в зону вылета, куда провожающих уже не пускали, и Арина села в самолет, скорее упала. Самолет еще немного постоял на земле; через громкоговорители экипаж отговорил что-то свое, заученное, она не разобрала что, да и не вслушивалась, сознание было покрыто туманом; сквозь туман она услышала, как завыли моторы, и почувствовала, что начала падать.