Так это и продолжалось; самолет резко набирал высоту, а Арина столь же остро ощущала, как она падает. Падает в неизвестность, но падает и в будущее тоже; эта неизвестность была такой темной, что даже вокруг в салоне самолета, хотя было светло и в чем-то даже уютно, тоже было темно. Вот именно тогда, еще до того, как погасли табло, требующие пристегнуть ремни на время взлета, она спросила себя: «Что же я сделала?» В ушах все еще вспыхивало то, услышанное: «Пой же, труба, пой же. Пой о моей Польше»; но сейчас оно звучало уже не как гитара, даже не как труба, скорее как неотступная дробь, неровный стук сердца. Самолет начал выравниваться, табло «Пристегните ремни» погасло, и постепенно этот звук барабанов тоже начал стихать. Впереди висела серая неопределенность, впервые за это время слепая бесцельность совершённого потрясла Арину, а позади оставалось почти все, что она знала и любила, – пожалуй, все, кроме лабиринтов памяти, в эти минуты показавшихся ей огромными, и стука барабанов сердца, настойчиво, твердо и беспрекословно звавших ее вперед. Позади оставались дом, родители, брат, бабушка с одной стороны и бабушка с другой, московский дедушка, друзья, родственники, хипы, панки, металлисты, даже Митины кришнаиты со своей тележкой, еврейское движение, оставившее после себя не самые лучшие воспоминания, захватившие Невский отвратительные черносотенцы, тенистые сады, набережные, каналы, река, и сам город, и другие города, и пространство. Арина не заметила, как уснула, и продолжала падать уже во сне. Пространство падения светилось и мигало, вспыхивали и раскачивались искры; во все стороны расходились темные, чуть мерцающие коридоры; она пыталась пойти по этим коридорам тоже, но ей ни за что не удавалось ухватиться, она соскальзывала и продолжала падать. Постепенно она поняла, что падает в темноту; обо что-то в темноте ударилась, даже немного больно. Арина осторожно приоткрыла глаза и обнаружила, что самолет приземлился. Она была в Будапеште.
Посмотреть Будапешт ей не удалось. Перевалочный пункт для «репатриантов» был оборудован на территории бывшей советской военной базы, и, вероятно для того, чтобы «репатрианты» не разбежались, за пределы охраняемой автоматчиками зоны отстойника-распределителя их не выпускали. Тогда Арина еще не знала, что это только первый из многих барьеров, бросающихся в глаза и невидимых, выстроенных для того, чтобы превратить случайно собранных людей в истинных «репатриантов». А еще ее поразило то, что «репатрианты», со своими золотыми зубами и разговорами на не очень понятном русском, не были похожи ни на кого из тех, на кого, по ее представлениям, они должны были быть похожими. Они не были похожи на родительских друзей, которых Арина встречала, например, в музеях, театрах или филармонии. Но не были они похожи и на фотографии того прекрасного погибшего еврейского мира, с его огромными глазами и пронзительными взглядами. Не были похожи даже на активистов, с которыми она была знакома по еврейскому движению. «Неужели я совсем не знала советских евреев? – удивленно подумала она. – Или это какие-то другие люди?» Их дети в кооперативных джинсах-варенках, резвившиеся по отстойнику-распределителю, были, пожалуй, более узнаваемыми; они напоминали обычных малолетних гопников из Веселого Поселка. Взрослые же репатрианты были похожи на самых разных людей самых разных профессий, напоминали даже продавца картошки, взвешивавшего ее в соседском овощном магазине и виртуозно отбрасывавшего назад уже отвешенные картофелины. Несмотря на то что говорили они в основном о том, что продали или купили перед отъездом, Арина обнаружила, что с трудом их понимает. Чуть позже и с изрядным удивлением она обнаружила, что туалеты на территории отстойника не были разделены на мужские и женские; она подумала и решила, что в Израиле, наверное, так принято. И эти туалеты были грязными. Вероятно, общественные туалеты на ленинградских улицах были еще грязнее, но в них она никогда не бывала, так что это сравнение осталось для нее совершенно умозрительным. Ее охватил приступ паники.