– А что, отличная идея, – сказал Сеня, подумав. – Вино в Бейт Джале о-го-го. Это вам не чертеж. До окраины можно на автобусе, а потом пешком.
– Если что, – добавил Гриша, – спросим кого-нибудь из прохожих.
Так и поступили. «Монастырское вино и вправду удивительное, – подумал Митя, – вполне стоит небольшой прогулки».
Городской автобус был полупустым и ехал так быстро, что у Мити закружилась голова. Его даже начало немножко подташнивать. Автобус доехал до кольца где-то на окраине Иерусалима и остановился.
– Все. Приехали, – сказал водитель.
По темному каменному косогору они спустились в долину и направились на юг, туда, где, по их представлениям, находился монастырь Бейт Джала. Оставшийся позади неровный ряд домов иерусалимских окраин начал быстро исчезать в темноте; в воздухе продолжали мерцать только смутные огоньки фонарей и окон. Теплый дневной воздух постепенно остывал. Под Митиными ногами пустыня чуть покачивалась, и он задевал кроссовками за какие-то мелкие булыжники. У него появилось ощущение, что он не идет, а скорее летит над землей, совсем низко, сантиметрах в десяти над поверхностью, и даже ноги ставит не на землю, а прямо в плотный воздух. Чем дальше они шли, тем сильнее это чувство становилось. Странным образом, прохожих не наблюдалось, так что спросить дорогу было не у кого. Какая-то мысль крутилась у Мити в голове, но постоянно ускользала, отказываясь воплощаться в словах. Ему стало казаться, что окрестные холмы над ним подсмеиваются и даже переходят с места на место. Его приятели в третий раз затянули «Крейсер Варяг».
– Слово, – сказал Митя.
– И ты туда же, – удивился Сеня.
– Слово позабыл, – повторил Митя убежденно, – что я хотел сказать.
По пустыне они проплутали довольно долго. Часа в четыре утра, уже совершенно падая, вышли к какому-то армейскому блокпосту; в ответ на предупреждение «остановиться, иначе будут стрелять» спросили, как пройти к Бейт Джале. Оказалось, что в темноте дорогу в сторону Бейт Джалы они давно пропустили и уже вышли к окраинам Вифлеема.
– Заблудились, – хором сказали Гриша и Сеня.
Солдаты чуть подозрительно, но и понимающе на них посмотрели, связались с кем-то по рации и, видимо получив разрешение, на армейском джипе отвезли их назад в Иерусалим. Вытрезвителей в Израиле не существовало, да они уже практически протрезвели сами.
Заняв всю кровать, но даже не раздевшись, обхватив подушку, Поля спала счастливым сладким сном и улыбалась.
– Двигайся, – недовольно сказал ей Митя. – Все ноги отбил об эти булыжники.
– Ласточка, – ответила она сквозь сон, но все же подвинулась.
Митя лег рядом, еще немного ее сдвинул, чуть обнял, чтобы с бодуна не свалиться с кровати, и уснул глубоким сном почти без сновидений. Когда он проснулся утром, ему все еще снилась ласточка.
Приближались летние каникулы, и Митя решил полететь в Россию. Он очень скучал, скучал почти по всем и по всему; ему хотелось со всеми увидеться, а к этому лету он накопил достаточно денег на поездку. Иногда он писал тем людям, которые были ему особенно дороги, но то ли международная почта работала плохо, то ли на пике нищеты и смутного времени, как утверждали, почтальоны действительно вскрывали конверты, надеясь найти в них наличные, но письма доходили плохо, а если и доходили, то узнать об этом было невозможно, потому что не доходили ответы. Мите не отвечал даже Лешка. Пытались передавать письма и с оказией; это работало чуть лучше, но тоже крайне ненадежно и непредсказуемо. Возможно, получив охапку писем от малознакомых людей и считая, что отказаться неловко или дольше будет препираться, предполагаемые добровольные почтальоны еще в Израиле или России отправляли всю охапку в ближайший помойный ящик и дальше спокойно ехали по своим делам. Хотя было, конечно, и другое. Те, кто пытался, приложив максимум усилий, письма все же раздавать, рассказывали, сколь равнодушно в России эти письма разбирали. Изумленным посланцам предлагали то приехать к восьми утра в Медведково, то прийти в гости к практически незнакомому человеку к десяти вечера в квартиру в Урицке в шестнадцати остановках от ближайшего метро, на девятом этаже, пятый подъезд, в доме сразу за пустырем. Когда же предполагаемые гонцы изумленно отказывались, им равнодушно отвечали: «Значит, в этот раз не получится». Поначалу такие рассказы казались уродливыми отговорками, но чем больше их собиралось, тем яснее становилось, что человеческие связи, сохранявшиеся так долго и казавшиеся столь незыблемыми, оборваны.