Судя по всему, что он читал и слышал, Митя ожидал найти Россию в состоянии крайней подавленности; получилось же наоборот, он увидел ее в состоянии перевозбуждения, едва ли не золотой лихорадки. Почти все чем-то торговали, или начинали торговать, или обсуждали, где, как и чем следует торговать; даже в разговорах с теми, кто вроде бы ничем не торговал, постоянно присутствовали ваучеры, акции, дивиденды и проблемы, как и на каком этапе следует правильно вкладываться в пирамиды. Почти никто ни о чем не спрашивал; все говорили исключительно о себе. Сами же Москва и Ленинград были в состоянии разрухи, превосходившей все виденное им в худшие годы поздней перестройки, особенно на окраинах. С какой-то немыслимой скоростью повсюду выросли не только на скорую руку слепленные торговые павильоны и гигантские бескрайние рынки, но и ларьки, палатки, развалы товаров прямо на тротуарах; тысячи людей торговали с рук почти у каждой станции метро. Мите бросилось в глаза, как прямо у выхода из их метро «Академическая» стояла женщина с колбасой, повешенной на шею, и держала в обеих руках по пачке масла. Между ее ногами стоял большой баул. Из-за бесчисленной рекламы, от гигантских стендов, размером с полдома, до миллионов частных объявлений, которыми были заклеены дома, остановки и заборы, многие знакомые места было почти невозможно узнать. Староневский по вечерам затапливали сотни проституток; их охраняли бандиты и, как Мите показалось, временами проезжавшие милиционеры. Бандитов было много; они выделялись из любой толпы, а их машины из сгустившегося транспортного потока; пожалуй, никто в этом человеческом хаосе не вел себя с большей демонстративностью.
Это был новый мир. Митя почти ничего не узнавал, и его захлестнули удивление, ужас и обида. «Так вот она, ваша победа, – подумал он, – заря долгожданного дня». Но все же от этого потока хаотических впечатлений, изумления, горечи, горя, ужаса и разочарований остались два оттиска памяти, две отчетливые вспышки среди стершихся с годами воспоминаний, которые впоследствии преследовали его многие годы. Евгений Ильич почему-то не пригласил его домой, а попросил зайти прямо в банк. Хотя Поля никогда о Евгении Ильиче не говорила, о предполагаемых масштабах его деятельности Митя был наслышан от более дальних знакомых. Многие из этих знакомых говорили о нем с восторгом, а некоторые даже с придыханием. В сопровождении телохранителя они поехали ужинать; зашли в ресторан, оказавшийся внутри неожиданно большим. «Видишь, как мы теперь живем», – сказал Евгений Ильич, подчеркивая интонацией, что ко всему этому относится без иллюзий и даже с презрением. Но роскошь действительно била через край. Вызолочено было все, от люстр до дверных ручек; стены украшали какие-то дикие мраморные инкрустации.
– Это называется периодом первоначального накопления капитала, – сказал Евгений Ильич. – Ты еще не забыл марксизм?
Эту то ли заезженную шутку, то ли действительно теорию, в которую постепенно поверили, за прошедшее время Митя многократно слышал и в Израиле; но услышать ее от Полиного отца показалось ему диким. Несмотря на то что свет был чуть приглушен, Митин взгляд почти сразу остановился на компании бритых наголо и накачанных мужчин в дорогих спортивных костюмах. Перед ними стояло большое ведро со льдом и бутылками; к ним прижимались ярко раскрашенные девицы. Один из них громко икал.
– Не пялься, – сказал Евгений Ильич, – люди отдыхают. Если бы ты был не со мной, тебя бы за такие взгляды сейчас уже на тротуар выволакивали. В лучшем случае.
Они прошли в отдельный кабинет; здесь было тихо. Заказали ужин. Официант вел себя как раб, который не знал, оставят ли его в живых или казнят сегодня же вечером.
– Какой у нас теперь сервис, замечаешь? – добавил Евгений Ильич все с той же интонацией презрительного бахвальства. – Это тебе больше не «ушла на базу».
В дверь кабинета постучали. Митя удивился, что ужин приготовили и принесли так быстро, и мысленно приписал это каким-то чудесам околобандитского сервиса, но вместо официанта зашли две девицы, по виду школьницы и менее накрашенные. Евгения Ильича они явно хорошо знали и обращались к нему, чуть заигрывая, хоть и по имени и отчеству.
– Не сегодня, – вальяжно ответил он, но некоторое количество наличных им все же дал. – Выпейте с нами, но только снаружи.
Девицы все поняли, извинились и быстро ушли, плотно затворив за собой дверь, но деньги взяли.
– Хочешь одну из них? – сказал Евгений Ильич. – Или обеих? А зря. У нас они теперь в моде. Прекрасные русские девушки. И не заразные, если не делать совсем уж глупостей. Это тебе не Ленинградское шоссе.
Принесли ужин. Даже омара и шампанское в ведерке.
– Не пробовал, наверное, омара в своей Израиловке.
– Евгений Ильич, – спросил Митя, – зачем вы меня сюда привели? И именно сюда?
– Потому что я хочу, чтобы у тебя мозги встали на место. И чтобы ты своей сестре передал, что из всех денег, которые сейчас есть в этой стране, мои деньги, которыми она так брезгует, еще самые чистые.