Митя согрел воду в пластмассовом электрическом чайнике, выхлебал чашку чая, заваренного из пакетика, доел еще со вчерашнего дня оставшуюся сухомятку; отправился в душевую сполоснуть морду и почистить зубы. В душевой вытиралась какая-то голая девица. Сначала Митя хотел сказать ей, что это мужская душевая, но потом подумал, что всех бодунных девиц все равно не перевоспитаешь, и передумал. К тому же ее нежелание ради душевой переться в соседний женский корпус было ему как-то по-человечески понятно; сущность средиземноморской лени сложно объяснить, но при желании ей легко научиться безо всяких объяснений.
На следующее утро он встретил Полю в аэропорту. Если в Москве еще была ранняя весна и теплое солнце в разрывах между облаками воспринималось почти как чудо, в Израиле весна уже заканчивалась; отцвел миндаль. Дорога из аэропорта в Иерусалим вилась между холмами, покрытыми оливковыми рощами и сосновыми лесами; их склоны сияли цветами и густой зеленью. Высоко в небе горело уже совсем летнее солнце.
Первые два дня почти непрерывно проговорили; Митя немножко поводил Полю по городу. Спросил, будут ли ее искать; она покачала головой. Поля оставила очень подробное письмо, где все объяснила, и надеялась, что этого окажется достаточно. Сосед Алекс тоже все понял; Полино присутствие принял спокойно и не возражал. Приехала и приехала. Половина Элефа все равно жила незаконно.
– Ты только не треплись, что ты моя двоюродная сестра, – сказал ей Митя. – Народ тут в Элефе славный, но в основном простой и провинциальный, со своими тараканами, так что не надо все усложнять.
И Поля не усложняла. Только в первую же ночь, после четверти часа безуспешных попыток уснуть, уселась на кровати; Митя сделал то же самое.
– Бетонные бараки – это отлично, – сказала она шепотом, – зря ты на них бочку катишь. Все равно тут тропики. Против крыс я тоже не возражаю. А уж против кошек тем более. Но чтобы мне ночью в морду тыкали немытыми ногами, вот это уже явно лишнее. Все равно я тут типа как бы твоя любовница. Так что давай уж без валета. На предмет высокоморальности. А если почувствуешь, что не можешь уснуть от желания меня трахнуть, буди. Что-нибудь придумаем.
Поля вытянулась вдоль койки и почти мгновенно уснула. Мите показалось, что она почти оттаяла, и это его обрадовало.
На следующий день он решил, что пора начинать выводить Полю в общество. Собственно говоря, на эту мысль его навели вполне конкретные обстоятельства, показавшиеся ему вполне подходящим поводом, а именно день рождения одной из Анечек. Анечки, по крайней мере большую часть времени, жили на крыше одного из бараков, куда перебрались с наступлением весны. На самом деле у одной из них было вполне законное и оплаченное койко-место; но проблема была в том, что соседка-ивритянка вполне резонно считала, что в комнате с ней живет только одна Анечка, и, в принципе, ей было даже безразлично какая. Но то ли по скверному характеру, доставшемуся ей от предков, выходцев из Германии, то ли просто из общей вредности, она не соглашалась на проживание в комнате двух Анечек вместо одной, тем более если к ним еще и приходили молодые люди. А это периодически происходило. С одной из Анечек иногда спал даже Митя. На самом деле иногда он спал и со второй тоже, но это как бы не считалось, поскольку с первой он спал все же значительно чаще.
После некоторых препирательств и довольно долгого переговорного процесса соседка-ивритянка Анечек все-таки выписала, и они решили, что будут ночевать на крыше того же барака, разумеется сохраняя за собой оплаченную половину комнаты. Пару раз комендант гоняла их с крыши, но в остальном проживание на крыше оказалось неожиданно комфортным. Кампус стоял на горе, и по ночам высоко в небе горели яркие звезды. На день рождения пришла целая толпа, так что одна из Анечек даже попросила не очень шуметь, чтобы их снова не погнала комендантша. С некоторыми из пришедших Митя познакомил Полю; они разговорились неожиданно быстро и легко. Но большинство из гостей Митя не знал и сам. Один из пришедших настраивал гитару; другой долго забивал косяк, а потом пытался им Полю и Митю угостить. «Трава – она как еда», – раз за разом повторял он. Поля отказалась, Митя тоже. Митя открыл трехлитровую картонную коробку вина и объяснил Поле, что это вино продается на рынке и среди студентов называется «чертеж», поскольку на коробке изображен невидимый в темноте чертеж того, как эту коробку следует открывать и распивать.
– А по вкусу, – с подозрением спросила Поля, пока Митя сражался с коробкой, – это будет как «Солнцедар»?
– Ну что ты, Поленька, – ответил он, – на «Солнцедар» мы с тобой пока еще не заработали.