Но потом Арина подумала о Мите, и по душе резануло заново вспыхнувшей или так и не утихшей болью. Достаточно было появиться на горизонте этой белобрысой антисемитской самке, думала она, и он бросил ее, Арину, в беде, несмотря на столь многое, почти бесконечное, что их связывало, несмотря на всю их сознательную жизнь, прожитую вместе, несмотря на самое отчаянное письмо, которое она когда-либо написала и, она надеялась, напишет когда бы то ни было в будущем. Тогда, когда Митя все не приезжал и не приезжал, в один из тех слепящих, удушающих, лишающих рассудка приступов отчаяния, в одну из тех бесконечных раскаленных черных южных ночей она все же дозвонилась до родителей, и хоть и нехотя, но они рассказали ей правду, признались, почему Митя не приезжает. Арина вспомнила, как впервые рассмотрела эту белобрысую тогда в филармонии, еще совсем маленькую, чуть старше ее, и как ее захлестнуло тогда неожиданным, немотивированным, нехарактерным для нее раздражением. Арина подумала, что, наверное, еще тогда она если не предвидела, то предчувствовала и предощутила многое из того, что произойдет впоследствии. А еще она вдруг вспомнила, как тогда же, остановившись и мешая проходящим, Митя махал белобрысой, как будто он стоял на перроне и провожал уходящий поезд.
Ее снова захлестнуло обидой, горечью и раздражением. Но все равно, подумала Арина, Митя бросил эту белобрысую тоже и теперь развлекается с поблядушками из Элефа, используя их так же, как до этого использовал эту девицу, внучку Петра Сергеевича, про которого родители говорили, что он скрытый антисемит, и, наверное, своих институтских девиц тоже, так же как он, Митя, всегда использовал слепую и нерассуждающую преданность ее, Арины, своей сестры, которую так легко бросил в беде и отчаянии и которую с такой легкостью забыл. В этом тоже была непреодолимая пропасть между полами. В такой ситуации никаких равных, равноправных и подлинных взаимоотношений между полами не только не было, но и не могло быть. «Наверное, – продолжала думать Арина, – противоположностям может оказаться удобно вместе, в практических вопросах они могут взаимно друг друга дополнить и прочее, известное, заезженное и пустое, но по-настоящему близкие отношения могут быть только между близкими людьми; а как раз близкими, значит, похожими противоположности быть не могут. Мужчины и женщины слишком разные, друг другу сущностно чужие, и никакой подлинной близости или подлинного сходства между ними нет и быть не может». Вместо этого могут быть только более или менее замаскированные отношения использования, обмана и власти. Возможно, лучшим выходом для женщин было бы на некоторое время максимально изолироваться от мужчин, по крайней мере до тех пор, пока не стали бы возможными отношения менее зависимые, более человечные и более искренние. Но поскольку это относилось к категории утопий, в размышления на подобные темы Арина старалась не втягиваться.
Нельзя сказать, что Аринины размышления развивались если не в результате событий более прозаических, то скорее в некотором внутреннем диалоге с ними. В одном здании с Ариной работала девушка Маша, про которую Арина знала, что она лесбиянка. Этот факт Маша особенно не афишировала, но особенно и не скрывала. Арине она была искренне симпатична, хотя знакомы они были очень поверхностно. Но постепенно случайные разговоры стали становиться все более искренними; иногда они вместе обедали. Маша ей нравилась, а может быть, даже прилагала некоторые усилия для того, чтобы ей понравиться; Арину это трогало. В один из таких обедов Арина кратко рассказала о тогда очень занимавших ее мыслях, касающихся необходимости женской солидарности и возможности женской внутренней близости. Маша поддержала ее страстно и убежденно. До этого разговора Арина считала лесбийские отношения склонностью, скорее заданной физиологически, принимала их как данность и мало ими интересовалось. Маша же и в том, и в последующих разговорах попыталась сказать ей нечто совсем другое: с ее точки зрения, помимо чисто телесного притяжения в основе лесбийских отношений лежал сознательный выбор равенства, солидарности и близости, убежденное нежелание быть использованной и быть жертвой.