– У меня завтра экзамен середины семестра. Я уже несколько дней только этим и занимаюсь.
– У меня неприятности.
– Ну ладно, тогда садись.
Митя сел на стул напротив кровати. Аня приподняла подушку, прислонила ее к стене и уселась в постели; простыня упала, и оголилась грудь.
– Существует почти универсальный рецепт, – продолжила она, когда Митя сел тоже. – Представь себе самое скверное, что может произойти. Видишь, это уже не так пугает. Пугает неопределенность. А так максимум пересдашь еще раз.
– Слушай, я не про пересдать. Сейчас тебе расскажу.
– Дай поспать, а? – устало ответила она. – В подробностях расскажешь послезавтра. А сейчас мне надо поспать. Из-за этого долбаного экзамена я уже третью ночь нормально не сплю. Зубрю, как последняя дура. Пока спрашивай себя, что наихудшее может из этого произойти, и старайся расслаблять тело. Сначала мышцы на ногах, потом на руках, потом мышцы шеи. Это, в принципе, йоговское и очень помогает. А чужого негатива мне сейчас не надо. После экзамена.
Это было не тем одиночеством утраты всего, одиночеством нищеты, безлюдья и безнадежности, которое он уже так близко и в лицо знал по долгим месяцам жизни в трущобах около старой Тель-Авивской автобусной станции. Но это новое одиночество среди людей, перед людьми, это крушение иллюзий солидарности в протесте и солидарности в свободе – в тот вечер оно показалось Мите еще более острым, еще более кровоточащим, чем одиночество падения.
Митя вернулся к себе, выпил еще и около часу ночи почему-то позвонил Нете, которую не видел довольно давно; как ни странно, она сразу же откликнулась. Они встретились в маленьком пабе на улице Шамай; было довольно поздно, почти безлюдно, уже разошлись и музыканты; было видно, что скоро паб начнут закрывать.
– У меня умерла двоюродная сестра, – начал он, почему-то вот так сразу, наотмашь, сказав ей то, что не мог выговорить никому из друзей более позднего времени.
– Она была тебе очень дорога, – утвердительно ответила Нета.
Нета заказала два коктейля, в которых было намешано несколько сортов алкоголя, вероятно не самого лучшего. Митя ждал, что она спросит от чего, но она не спросила. За стойкой, уставившись в беззвучный экран телевизора, сидел усталый бармен. В динамиках играл какой-то незнакомый гранж.
Потом их все-таки выставили, и паб закрылся. На улице было совсем холодно. Нета обняла его.
– Ладно, – сказала она, – держись. Хочешь, я довезу тебя до общежития? Только не приставай ко мне сегодня.
Митя согласился.
Отправку Полиного тела в Москву ее отец организовал чрезвычайно быстро. Обычно трупы, найденные при подобных обстоятельствах, отправляли в институт судебной медицины Абу Кабир, но для Полиного тела явно сделали исключение. Если и раньше говорили, что Евгений Ильич и его люди известны точностью и эффективностью, то теперь Митя получил вполне вещественное подтверждение того, что это действительно так. На следующее утро, где-то в начале седьмого, в Митину комнату не очень громко, но очень отчетливо постучали.
– Потом, – прокричал Митя сквозь сон, то ли еще полупьяный, то ли уже полубодунный.
Ему никто не ответил, просто постучали снова, еще более отчетливо и резко. Он открыл. В комнату вошли двое, в костюмах, но без галстуков, широкие в плечах, значительно выше его ростом, относительно гладко выбритые. «Хорошо, что нет соседа по комнате», – почему-то подумал Митя. Он беспомощно стоял посреди своей потрепанной общажной комнаты.
– Доброе утро, – сказал один из них. – Ты Дмитрий?
Все так же молча указали ему на кровать; он растерянно сел. Из-за письменных столов они выдвинули оба находившихся в комнате стула, поставили их на противоположной стороне комнаты, сели. Один из них вынул из портфеля блокнот и диктофон, передал диктофон второму.
– Рассказывай, – сказал первый.
– Вообще-то я привык, что ко мне обращаются на «вы», – ответил Митя.
– Это мы еще увидим, будут ли к тебе вообще как-нибудь… – начал второй, но тот, который в их ничем не обозначенной, но очень ясной иерархии был главным, жестом прервал его.
– Евгений Ильич просил рассказать все подробно, – сказал он.
И Митя, постепенно трезвея, все рассказал. Все, кроме того, что Поля думала, чувствовала и говорила. Теперь это вообще не касалось ни одного человека. Да и не были они людьми. Если они чем и были, то только неожиданно материализовавшимися призраками того дальнего беспросветного ужаса, который опустился на Россию вслед за питавшейся им оккупационной властью.
– И что теперь с ней будет? – спросил он.
– Тело мы заберем, – ответил главный. – Коллеги уже за ним поехали.
– Когда можно будет с ней попрощаться?
– Евгений Ильич ничего про это не сказал.
– Но у нее здесь родственники, – возразил Митя, стараясь быть как можно более убедительным. – И у нее здесь было очень много друзей.
«Какой же я ничтожный лжец», – бессильно подумал он.
– Вы можете позвонить Евгению Ильичу. Это его дочь, и мы просто исполняем его просьбу.
– Хорошо, – сказал Митя. – Спасибо. Я сейчас позвоню.