Наутро она не ответила, вечером тоже. «Интересно, где это она там проветривается», – подумал Митя. Утром ее телефон не ответил снова, не ответил и днем. Если с утра он начал волноваться, то днем уже не находил себе места; тем не менее Полино «на всю жизнь» оставалось для него весомым. Но поближе к сумеркам перестало иметь значение и оно. Митя впервые воспользовался тем самым оставленным ему ключом. В скважину замка ключ вошел легко, а это значило, что внутри ключа не было, и сжимавший его дыхание невидимый жгут немного ослаб. Внутренняя задвижка тоже не была заперта. В квартире было очень душно; казалось, что ее не проветривали уже много дней. Еще через секунду Митя понял, что это не духота, а вонь. В ранних серебряных сумерках Поля лежала на полу посреди салона, на ободранных пятнистых плитках, между диваном и креслами, в луже кроваво-черной рвоты. Ее губы были тоже черны от рвоты. Он бросился к ней, с размаху прижал ухо, но не услышал дыхания; невыносимо и пугающе воняло. На диване лежал шприц и какие-то пакетики. Митя вызвал скорую. В квартире все было перевернуто, громоздилась грязная посуда, мусорное ведро оказалось переполненным; видимо, она долго не выходила из квартиры. На обеденном столе лежал сложенный вдвое лист бумаги, прижатый стеклянным стаканом к пластику стола. «La vie, – писала Поля, – m’est insupportable. Pardon-moi». Митя положил записку в карман и стал ждать скорую. Потом приехала полиция.
В центре города он оказался уже в темноте; бесцельно пошел вдоль проспекта Короля Георга. Довольно быстро миновал каменную мельницу по правую руку, минут через пятнадцать еще одну – по левую. Еще чуть позже вдруг понял, что оказался в том самом месте, откуда впервые увидел эту обезумевшую желтую луну над Старым городом Иерусалима. Митя остановился, вспомнил, как холодно ему тогда было; с тех пор он привык и к иерусалимской жаре, и к иерусалимским холодам. Но сейчас вместо огромной желтой луны в небе висел перевернутый и почти серый полумесяц, на его диск наплывали облака. Под тонким движущимся облачным покровом полумесяц тускнел еще больше, потом снова загорался холодным приглушенным светом. Белеющие силуэты облаков разрывали черноту неба, но под ними непроницаемой тяжелой массой видимых стен лежал теперь уже знакомый, исхоженный вдоль и поперек, вверх и вглубь старый Иерусалим. Как когда-то, Митя смотрел на разрывающую душу, безответную, черную массу этого проклятого города. Это страшное видение не было ответом, но оно не было и отказом от вопроса. Он вспомнил отвратительную вонь кровавой рвоты и начинающего разлагаться тела.
Митя шел улицами, кривыми переулками, холмами, пустырями, проходил мимо желтых домов, облицованных камнем, и открывающихся с холмов дальних видов, пересекал площади, перекрестки и газоны; и ничто из этого не отпечатывалось в его сознании. Он уже выучил Иерусалим в достаточной степени для того, чтобы и ночью, и с закрытыми глазами быть способным точно определить, где именно он находится. Но все же в этот день он впал в некое подобие беспамятства, почти потери сознания; и вот так вне города, почти что вне сознания, неожиданно дошел до своего общежития. Сел. Подумал, что, наверное, полагается хлебнуть из горла водки; покрутил бутылку в руках; отставил. Сел к столу, поставил перед собой телефон, набрал номер Арины.
– Аря, – сказал он, – Поля умерла.
И замолчал.
– Ты пьян? – спросила Арина. – Или вообще перестал соображать, на какие темы можно шутить?
В горле сдавило. Митя попытался выдохнуть и перевести дыхание.
– Ты меня не слышишь? Ты же меня слышишь? Поля умерла.
– Какой ужас, – ответила Аря, на этот раз понимая, что это всерьез, что от этого уже нельзя отшутиться, отвлечься, передумать; что необратимо.
Оба замолчали.
– Когда?
– Не знаю, – сказал Митя. – Я нашел ее уже мертвой. Она лежала на полу. У себя в Кирьят-Менахеме. Это было очень страшно.
– Уже известно, от чего?
– Откуда? Я только вечером ее нашел. Вызвал скорую.
– Есть надежда? – спросила Арина.
– Я же тебе сказал, она умерла.
Арина снова помолчала.
– Но ведь ты понимаешь, от чего? Ты же ведь понимаешь, что просто так не умирают.
Митя вздрогнул.
– Аря, Аренька, – беззвучно прошептал он в трубку.
– Чем она кололась? – спросила Арина.
– Не знаю. Белым точно. Винтом. Кажется, и черным тоже. Какая разница.
– Я знаю, что вы очень дружили. Мне она тоже всегда нравилась.
– Да, – ответил Митя.
– Ты очень убит?
– Ты помнишь, когда я тогда поехал по трассе в Ебург? Мы ездили с ней вместе. И еще в Коктебель.
– А.
– Надо будет за нее выпить, – зачем-то добавил Митя.
– Конечно, – ответила Арина. – Как только увидимся, сразу же выпьем. Ты позвонил ее родителям?
– Нет. Я только пришел. Позвонил тебе.
– Хочешь сделать это сам?
– Нет, – неожиданно твердо сказал Митя. – Сделай это, если можешь.
– Хорошо. Сейчас им позвоню. А утром еще созвонимся.
– Спасибо. Пока.
– Да не за что. До завтра. Не раскисай там.