Они встали, почти синхронно переставили стулья назад к письменным столам, вышли; Митя запер дверь. Набрал номер Арины.
– Аря, милая, пожалуйста, позвони этому уроду, – сказал он.
– Я ничего не понимаю, – ответила она. – Ты что, пил всю ночь?
– Нет, что ты, мы с Нетой пошли в паб на Шамае и выпили буквально по паре коктейлей. Может быть, чуть больше. Но я правда трезв.
– Кто такая Нета?
– Аря, они хотят забрать в Москву ее тело. Прямо сейчас. Ты их не видела. Сказали, что надо позвонить. Ну этому.
– Полиному отцу?
– Да, – сказал Митя.
– Это его право. Это их ребенок.
– Да нет, я имел в виду просто попрощаться. Ты же ее любила.
– Ладно, позвоню, – ответила Арина. – Хотя мне не кажется, что там есть с кем говорить. Но в третий раз об этом не проси.
Она перезвонила через пять или шесть минут.
– Нет, – сказала она.
Митя молчал.
– Ты знаешь, что я подумала? Просто соберем всех у меня. Хотя с московскими я почти ни с кем толком не знакома. Да и с твоим парадом быдла не сильно. Знаешь что, я позвоню Тамаре Львовне. Она обзвонит московскую родню. И соберемся у нее, если она согласится. А ты обзвони вашу творческую интеллигенцию. Только ведите себя как люди, а не как пьяный скот, обещаешь?
Собрались действительно у Тамары Львовны. Народу было довольно много, знакомых, еще больше незнакомых, многие приходили и уходили. Были и родственники, часть из них Митя никогда не видел, а о многих никогда не слышал. Пришли Полины знакомые по Элефу и по всей этой аморфной иерусалимской тусовке, некоторые пришли уже пьяными, несмотря на то что почти с каждым из них Митя заранее переговорил. Неожиданно много оказалось Левиных приятелей по позднему антисоветскому движению и знакомых самой Тамары Львовны по еврейскому движению и околодиссидентским кругам, уехавших еще в семидесятых. В воздухе висело острое ощущение того, что едва ли не половина из них вообще толком не понимает, о ком же, собственно, идет речь. Лева показывал им фотографии Поли, в детстве, в юности, судя по всему, на даче в Валентиновке, уже в Иерусалиме с фенечками на запястьях; они сокрушенно кивали. Вокруг него и Тамары Львовны кучковались, выражали соболезнования. Кто-то спросил, были ли у Поли внуки и в Израиле ли они. Как ни странно, первыми неловко почувствовали себя элефовские, даже пьяные; кто-то из них попытался догнаться, Митя подходил и просил этого не делать; большинство просто ушли. Активисты семидесятых по привычке громко ругали советскую власть, но потом стали расходиться и они. Поближе к ночи осталось не больше десяти человек, включая Арину, Митю, Леву и саму Тамару Львовну.
Еще до этого, несмотря на сутолоку и гнетущее чувство бессмыслицы и бессилия, и перед происходящим, и перед мирозданием, Митя обратил внимание на узколицую женщину со светлыми глазами; она почти постоянно молчала, а если и отвечала, то вежливо и односложно. Судя по всему, ей было около пятидесяти; для своих лет она выглядела относительно молодо, возможно за счет худобы и узких скул, тонкого подбородка, светлой кожи, но эта неожиданная видимость молодости не скрывала возраст. Ее волосы были собраны в пучок на затылке, среди них было много седых. Все это было немного странным. Фотографии она не рассматривала, истории не слушала, но и не рассказывала сама. Не обсуждала неизвестных Мите дальних родственников, не ругала советскую власть вместе с бывшими диссидентами, но и не напивалась с элефовскими, не по возрасту набиваясь им в приятели, как это иногда бывало с людьми, выпавшими из своего поколения. Если бы не немного странная сосредоточенность и сосредоточенная грусть в ее глазах, могло бы показаться, что ей самой непонятно, зачем она пришла, хотя Тамару Львовну и Леву она, несомненно, знала. Потом как-то неожиданно, ударом и бременем, Митя ощутил, что кончились силы, а может быть, кончилось и вообще все – и решимость, и остатки с таким трудом вновь обретенного, по осколкам собранного смысла. Теперь начали расходиться и последние гости. Он предложил Тамаре Львовне помочь убраться, но она сказала, что она сама, Лева и Арина вполне справятся, Арина у них переночует. Митя начал собираться. Узколицая женщина, кажется впервые договорив предложение, переспросила, действительно ли им не нужна помощь.
– Нет, – ответила Тамара Львовна, – спасибо. Вы же видите, уже почти все разошлись, а уборки тут на полчаса. – Но потом вдруг добавила: – Ася, если вы не очень устали – может, и правда лучше оставайтесь, поговорим еще; вы же видите, как редко мы теперь встречаемся.