То, что взять деньги он согласился с неохотой, подумал Митя, говорило скорее в его пользу. А взгляды Сергея Петровича, мысленно продолжил Митя, в принципе его, Мити, не касались. Для того он, наверное, и уехал, чтобы проблемы тех, кто думает, что евреи на германские деньги убили русского царя с целью захвата мира, больше его не касались. Он вспомнил, как когда-то, много лет назад, смотрел на шествие архаровцев в косоворотках и начищенных сапогах, и удивился, что это воспоминание оставляет его равнодушным; подумал о том, как эмоционально он теперь далек от тогдашних, мутной пеной нахлынувших и схлынувших шествий ряженых. Но все эти разговоры про еврейскую оккупацию, германский Генштаб, финансовые пирамиды и общее ощущение некоторого безумия создавали ощущение, что деньги Митя, конечно, присылать может, но хоть какой-то механизм контроля за их использованием все же необходим.
– Мы можем найти нейтрального человека, – сказал он. – Вы будете рассказывать ей, как потратили деньги, а я буду полагаться на ее слово.
– Ей? – закричал Сергей Петрович. – Ах вот кто тебя навел. Ленка эта. То-то я вчера эту шлюху напротив школы видел. Удивился, что это она там делает. Значит, теперь она с жидами снюхалась. Блядское отродье. Не получите вы мою девочку. Так и запомни. Мы, русские, своих детей не продаем.
– Сергей Петрович, – сказал Митя устало, – никто у вас ее забрать не пытается. Но рассудите трезво. Это же и моя дочь. Есть же способы установления отцовства. ДНК, например. Я и в суд, наверное, могу пойти.
Сергей Петрович поднялся, вмял кулаки в крышку стола, чуть пригнулся; его тренировочные штаны как-то нелепо сползли, и он тяжело задышал Мите в лицо; Митя испугался, что его хватит удар.
– Слушай, нечисть, – неожиданно почти спокойно сказал Сергей Петрович. – Власть, конечно, ваша, не спорю. Это и дураку ясно. И менты ваши, и суды ваши, и правительство ваше. Только для тебя это игрушка. Ты в мою внучку поиграешь и забудешь. У нас с женой, кроме нее, ничего не осталось. Нашу дочь ты украл и погубил. И страну нашу вы украли и погубили. Так что я эту квартиру продам, почку продам, себя чеченам в рабство продам, но деньги соберу и ментам заплачу. И они тебя в обезьяннике так отделают, что до суда ты не доживешь. А если менты не возьмут, заплачу бандитам. Найду кому заплатить. Ты на мое слово можешь положиться. При вашей власти у нас все берут. И спрячут тебя так, что сто лет никто не найдет. Так что ты про мою внучку забудь, а катись-ка ты сейчас эту шмару Ленку ебать, пока жив. Ты сильнее, не спорю, и власть сейчас ваша, только мне терять нечего. И внучку мою русскую я вашей поганой расе на пожирание не отдам. Все понял?
Митя не ожидал, что настолько легко будет отказаться от гордости, от отвращения, от ненависти, отказаться от того, что простить казалось и вовсе невозможным. На самом деле почему-то не в гостинице, бессонной ночью снова и снова перебирая уже ненужные и ничего не значащие подробности этого ужасного разговора, а только в самолете Митя понял, ощутил каким-то внезапным внутренним толчком, от чего именно ему придется отказаться. Такси, проехавшее мимо сталинских домов Московского проспекта с их нелепой лепниной, Пулково, казавшееся с советских времен почти не изменившимся, что, конечно же, было иллюзией, какие-то котомки, которые с трудом запихивали в отделение для ручной клади у него над головой, и, только когда земля уже была далеко внизу, Митя понял, что именно в себе и в мире он собирается сейчас предать, а точнее уже предал. Отчетливо, в мельчайших деталях, как будто не прошло и двух дней, он вспомнил Полино тело в коричневой луже рвоты. Ему хотелось попросить у нее прощения, но было так стыдно, что он не смог этого сделать. Он летел к ее отцу в Москву просить о помощи.
Евгений Ильич прислал за ним в Шереметьево одного из своих водителей, и машина отвезла Митю к нему в офис. Пройдя через лобби, а потом длинным коридором, Митя обратил внимание на изменившиеся, осовремененные интерьеры.
– Рад тебя видеть, – сказал Полин отец, поднимаясь из-за стола. – Сможешь подождать еще полчаса? Прости, пожалуйста.
Митя поздоровался и его поблагодарил.
– Ты голоден? – спросил Евгений Ильич с заботой и даже ощутимой неловкостью.
– Не очень, – ответил Митя. – Я перекусил в Пулкове.
– Хорошо. Тогда через полчаса пойдем пообедать в какое-нибудь не очень жлобское место, а потом поедем домой. На вторую половину дня я уже все отменил.