– Да, – ответил Митя, – даже три. И большое теплое озеро, которое тоже немножко море.
– И пляжи?
– И пляжи. Вдоль половины страны. А почему для тебя это важно?
– Подожди. Наверное, короткая теплая зима. Мало снега? Как в Турции?
– В питерском понимании у нас вообще нет зимы. И снега не бывает почти никогда. Зимой идет дождь. Когда десять градусов, все говорят, что невыносимо холодно.
– Минус десять?
– Плюс десять.
– Но очень жаркое лето?
– Да. Градусов тридцать. С апреля по октябрь. Зачем тебе все это?
– Вот как он выглядит, кокосовый рай, – сказала она. – Там у вас и пальмы, наверное?
Митя снова кивнул.
– А чем ты все это время занимался?
– Болтался, – ответил он. – Ничего особенного. Писал программы. Шлялся. Немного поездил по миру. Даже был в Индии.
– Почему именно в Индии?
– Не знаю. Там интересно.
– Ради этого стоило ее бросить. Я бы тоже, наверное, так поступила. Но вам из вашего кокосового рая и правда никогда не понять то, что мы пережили. Ты женат?
– Нет.
– А Катю ты хоть иногда вспоминал?
– Да. Часто.
– Ты счастлив?
– Нет, – ответил Митя.
Лена смотрела на него, и ему казалось, что есть еще какой-то вопрос, который она хочет ему задать, но, скорее всего, сама не знает, как его сформулировать, и поэтому ответ на него пытается скорее увидеть, чем услышать.
– Так ты хочешь забрать ребенка в эту страну моря, пальм и вечного лета?
Митя покачал головой:
– Я не знаю, чего я хочу. И это именно то, о чем я хотел тебя спросить. Я вообще не уверен, что у меня есть хоть какое-то моральное право. Ты же говоришь, они ее вырастили.
– Есть.
– Почему?
Лена встала. Митя подозвал официантку и расплатился.
– Завтра пойдем на нее посмотрим, – сказала Лена, – когда ее будут забирать из школы. Сегодня уже поздно.
Назавтра они сели на скамейку довольно далеко от выхода из школы.
– Почему так далеко? – спросил Митя.
– Я же тебе сказала, они меня не любят. И тебя.
– Ты уверена?
Лена усмехнулась:
– Подозреваю, у тебя еще будет шанс в этом убедиться. Вон та, которая сейчас выходит. Это и есть твоя Даша. Первая справа. Шатенка. Ты ее видишь?
Митя кивнул:
– Не очень хорошо, но вижу.
К ней подошел старик, взял за руку и повел по переулку.
– Кто это? – спросил Митя.
– Катин отец, – удивленно ответила Лена, – Ты же должен был его знать.
– Он совсем старик. А он почти ровесник моего отца.
На долю секунды Мите снова показалось, что все это какая-то чудовищная ошибка. И Катя, конечно же, жива; и это просто неизвестный ему старик, и чужая девочка, которую по какой-то несущественной бытовой причине встречает дед. Но Митя понимал, что это не так.
– Вот, – сказала Лена.
– Я ему вечером позвоню. Спасибо тебе. Я тебе буду всегда звонить, когда буду оказываться в Питере.
– Не надо. А вот что ты решишь делать, скажи мне обязательно.
Митя поцеловал ее на прощание.
Долго готовился начать разговор, выбирал слова.
– Сергея Петровича, будьте добры, – сказал он телефону уже в гостинице.
– У телефона. А кто это?
– Митя, – ответил он, – Митя из Израиля. Я бы очень хотел с вами увидеться.
– Слушай, паскуда, – сказал Сергей Петрович, – никогда больше сюда не звони. Никогда. Заруби это себе на носу. Запомнил?
В трубке раздались короткие гудки.
– Во-первых, – говорил Митя, стараясь сохранять спокойствие, – я могу выломать дверь. Это не так сложно и не так долго, как вы думаете. А я бывший десантник. Во-вторых, я могу подождать и поговорить с вами вне дома; опять же, поверьте, я могу ждать дольше, чем вы сможете прятаться. В-третьих, я могу зайти через балкон. Есть еще и другие варианты.
На этот раз вместо потока брани за дверью сохранялась напряженная тишина.
– Сергей Петрович, – продолжил Митя, – я обещаю, что вам ничего не угрожает. Просто хочу с вами поговорить. Уйду до прихода ребенка. Не причиню вам никакого зла. Ничего не трону.
Замки и засовы заскрипели, и дверь приоткрылась. Митя чуть подтолкнул дверь рукой, чтобы ее было невозможно резко закрыть снова, и вошел в квартиру. Теперь Сергей Петрович стоял посередине прихожей; на нем были чуть растянутые на коленях тренировочные штаны и домашние тапки. «Старик, совсем старик», – все еще с изумлением подумал Митя. Сергея Петровича он помнил очень хорошо и, несмотря на всю услышанную брань, почему-то испытывал к нему сильную жалость. Тот придирчиво осмотрел его.
– Тоже мне десантник, – хмыкнул он, – от горшка два вершка. Обычная жидовская нечисть.
С жалостью стало сложнее. Они прошли на кухню.
– Чаю или водки не предлагаю, – сказал Сергей Петрович, – чтобы ты не думал, что я тебе рад.
– Не волнуйтесь, пожалуйста, – ответил Митя, – в чем, в чем, а в этом вас сложно заподозрить.
– Сесть тоже не предлагаю.
– Но я уже сижу.
– Я заметил. Еще помнишь, кто хуже татарина?
«А все-таки жаль, что нет чаю, – подумал Митя, – было бы хорошо чем-нибудь занять руки». Он поставил локти на край стола и собрал кисти в замок.
– Я узнал, что Кати больше нет, – сказал он.
– А ты не торопился.
– Я узнал об этом три дня назад. Катя не поддерживала со мной никаких отношений.
– Рад это слышать. Хоть в чем-то она проявила благоразумие. И не наврала.