– Нам хочется найти это основание, – продолжила Ася, глядя куда-то в сторону, в угол кухни, – или хотя бы основания, даже если их много. В себе, в других. Хочется понять, почему все происходило, происходит так, а не иначе. Хочется опереться на нечто внутреннее и внутренне понятное.
Замолчала.
– А на самом деле? – спросил он.
– На самом деле надо, наверное, научиться жить в мире, в котором этих оснований нет.
– Этому можно научиться?
Ася покачала головой.
– Конечно, можно, – ответила она. – Разумеется. Как и почти любому другому. Но я не смогла.
Митя понял, что она все еще сморит в сторону, в пустоту, и ему стало совестно.
– Ася, вам грустно?
Ася перевела взгляд на него:
– Нет. Совсем нет. Но ты же просил тебе ответить.
– И вы не ответили.
– Нет.
Митя понял, что не знает, что сказать. Он даже не знал, сказала ли она ему слишком много или слишком мало. Тоже замолчал.
– Ася, – спросил он чуть позже, – почему даже вы не можете ничего мне сказать? Вы знаете, когда я говорил с дедушкой и бабушкой, все казалось таким простым и понятным. А потом мы выросли. Но мне всегда казалось, что вы из тех, кто делает мир прозрачнее.
Ася грустно усмехнулась.
– Понимаешь, – ответила она с остро ощутимой неловкостью, – поколение твоих дедов отстояло свой дом, когда и надежды-то, казалось, уже не было, и осталось людьми при одном из самых страшных в истории человечества режимов. Но они не смогли воспитать своих детей. Может быть, потому, что слишком многие из них погибли и воспитывать-то было часто некому. А может, потому, что этих детей слишком любили. В любом случае именно их дети поменяли свою страну на колбасу и французские сапоги. И это, вероятно, непоправимо. Тут нет ничего личного, – добавила она. – Да и лично в этом, наверное, почти никто не виноват. Только жить с этим выбором вам.
– Ася, это политика, – ответил Митя. – Не обижайтесь на меня, пожалуйста, вы же знаете, как вы мне дороги. Но, как мне кажется, это еще и слишком простая политика. Что вам сегодня очень грустно.
Ася снова покачала головой:
– Нет. Поэтому я и не хотела с тобой обо всем этом говорить. И не стала бы, если бы вот так вот не получилось с Катей и твоей дочерью. И с ее отцом, и с Полиным. И вообще, наверное, это что-то такое, о чем и говорить-то нельзя. С чувством утраты времени жить невозможно. Я ведь тогда тоже думала, что наступает весна.
Был один из тех раскаленных и душных тель-авивских вечеров, когда кажется, что выключили свет, но забыли выключить обогреватель. Митя шел по улицам и переулкам, стараясь забиться в темноту каких-то малознакомых дальних задворок и углов, подальше от широкого света фонарей на проспектах. В почти невидимых ночных кустах громко и настойчиво стрекотали цикады; в небе светился яркий золотой полумесяц. «Я не знаю, правда или нет то, что Ася сегодня сказала, – наконец ответил он себе, – но жить с этим нельзя. Нельзя жить с чувством утраты, и нельзя жить с чувством непоправимого». В этот вечер он очень остро ощутил, что вокруг него другая страна, с ее переулками и морскими берегами, ее руинами и древними пещерами, цветущими холмами и многоцветными кратерами пустынь, страна, которую он любит, за которую он воевал. Здесь история человечества начиналась тогда, когда почти нигде и почти ничего еще не было, когда завернутые в шкуры полулюди бегали по бескрайним заснеженным лесам.
В этот момент ему показалось, что увиденное и пережитое, все еще мерцавшее перед глазами, вдруг стало иным. И в этом огромном, неожиданно расстелившемся перед ним времени тот день, когда двести пятьдесят миллионов человек остались перед экранами телевизоров смотреть, как исчезает их страна, когда на Средней Рогатке вместе с незнакомыми людьми в кирзачах они перевернули грузовик с морковкой и под крики «Идут танки! Путчисты послали танки!» запивали ворованную морковку пивом из перевернутой цистерны, а в другом городе бывший сибирский партаппаратчик забрался на танк, – этот дикий, необъяснимый, неизбежный, все изменивший день показался лишь одним из бесчисленных, закономерных и случайных, страшных, кровавых и нелепых эпизодов, из которых складывается движение человеческой истории. «Быть в истории, – подумал тогда Митя, – это как ехать на машине, повернувшись спиной к рулю. Перед глазами вьется дорога, но это дорога прошлого. Там, в прошлом, остаются и встреченные на дороге, и просто боковым зрением замеченные на обочине люди; остаются, чтобы никогда больше с нами не увидеться». Ася была неправа. «Надо жить тем, как оно сейчас, – сказал он себе. – Надо жить в том, что сейчас». А когда дочь станет совершеннолетней и если она захочет с ним увидеться, они вместе поедут в Мицпе-Рамон смотреть на самый большой на Земле кратер. Митя вспомнил исступленное лицо Катиного отца и подумал, что этот день не наступит никогда. «Катя, Катя», – одними губами повторял он.
Мы же коснемся причины утраты крыльев, почему они отпадают у души.