Так что сначала они пригласили всех родственников Инночки и всех родственников Ханны, то есть Мити, с каждым из них тепло переговорив и каждому намекнув, до какой степени они ждут именно его и какой смертельной обидой будет его или ее непоявление на свадьбе. С семьями было проще: три человека, пришедшие вместе, должны были принести почти тысячу шекелей, а вот обхаживать одиночек ради жалких трехсот шекелей выматывало душу и отнимало массу времени. Потом они пригласили всех тех своих знакомых, о которых смогли вспомнить по крайней мере по именам, всех Инночкиных коллег по работе и коллег по работе Ханны, разумеется с мужьями и женами, а некоторых и со взрослыми детьми, рассказав им, как много они об этих детях слышали; но это был ненадежный вариант, скорее подстраховка. Пригласили Ханниных друзей по поселенческому движению; в этой среде отказываться не принято, а семьи у поселенцев обычно большие. Митя спокойно соглашался со всеми кандидатами. И только когда речь зашла о его коллегах по работе, он отрицательно замотал головой.
– Да ну их, – как-то невнятно объяснил он.
Тем не менее около двадцати его коллег они все-таки пригласили; других они с Ханной просто не знали. Не посылать же было приглашения на адрес фирмы.
– Но кого-то же ты хочешь позвать? – сказала Инна, окончательно выведенная из себя.
Митя подумал.
– Эрана можно, – сказал он. – И еще Нира.
– Это кто такие? – спросила Инна с изумлением; она никогда про них не слышала.
– Чуваки.
– И чем эти твои чуваки занимаются?
Митя пожал плечами:
– Понятия не имею.
– А где живут?
– Не знаю. Можно, наверное, найти по телефонной книге.
– Давно ты их не видел?
– Изрядно. Уже очень изрядно.
– И изо всех именно их ты хочешь позвать?
Митя кивнул.
– Значит, позовем, – с демонстративной покладистостью согласилась Инна. – Откуда ты их знаешь?
– В армии были вместе. Там было такое место, оно называлось…
Митя замялся. Он не знал, как ей все это объяснить. Она никогда его об этом не спрашивала, а сам он не рассказывал.
– Ой, только не сейчас, – раздраженно ответила Инна. – Меня и так на работе замучили армейскими байками, а теперь еще и ты в ту же степь. Потом расскажешь. Хорошо, значит, их тоже. Но адреса узнавай сам и сам созванивайся.
Митя снова кивнул, и она добавила имена к списку.
В назначенный день собрались гости; был установлен свадебный шатер; Митя надел Инночке кольцо на палец и сказал, что «она ему посвящена», а раввин их благословил. В этот миг Ханна неожиданно почувствовала себя штурманом, долго ведшим корабль по узкому скалистому проливу и, несмотря ни на что, все-таки приведшим его в обещанную безветренную гавань. Еще более неожиданным для нее оказалось то, что она ощутила, как ее наполняет счастьем, как будто замкнулся круг, прерванный революцией или еще до нее, как будто это ее руки соединились с невидимыми руками предков, а их голоса заговорили сквозь столь отчетливый и глубокий голос ее крови, так что теперь каждый ее ген и каждая клетка ее тела снова связаны с телами их бесчисленных предков. Она ощутила себя частью великой цепи, объединенной общей кровью и общим многовековым обрядом, частью тысяч душ, спаянных воедино, подчиненных единому маршу и этим маршем возвращавшихся на свою единую и единственную землю. А самым удивительным было то, что, вопреки всему к этой единой жизни обряда, крови и земли ей удалось вернуть своего брата, бестолкового, нерешительного, казалось бы, для этого единства навеки потерянного. Все соединилось, все встало на свои места, и это был светлый, почти сверкающий образ совершившегося и образ счастья.
Тем временем все вокруг пили и радовались. Даже Митин непонятно отсутствующий вид, как будто свадьба была вовсе не его, не смог омрачить Ханнину радость. «Вечно ему все не так», – с любовью подумала Ханна.
– Так было с детства, – объяснила она Паше.
Паша кивнул.
– Ты знаешь, что из этого следует? – полуутвердительно спросила она Пашу, когда они вернулись домой.
– Из чего? – устало переспросил он.
– Из того, что мой великовозрастный братец наконец-то вышел замуж? Что и тебе теперь придется на мне жениться. Я, между прочим, религиозная женщина. А живу с тобой, как последняя подзаборная шлюха.
– Значит, поженимся, – сказал Паша чуть пьяным, но твердым голосом.
– И чтобы это была настоящая еврейская свадьба. Опять же, если уж мой безмозглый братец сподобился.
– Это и для меня важно, – ответил он. – Я все-таки не твой братец.
Ханна оценивающе на него посмотрела и обвела его взглядом, как контур предмета карандашом.
– Вот только имя тебе нужно человеческое.
Они посовещались и назвали Пашу Барухом.