«Как Ася жить нельзя», – повторил Митя. Так он начал новую жизнь с чистого листа, и эту жизнь он начал в настоящем. Разумеется, как и раньше, он ходил на работу, писал программы, наверное делал это хорошо, продолжал время от времени летать в Европу, даже чаще, иногда просто на выходные, но все это не было главным. Его хвастливое, опрометчивое обещание реализовать те свои нелепые фантастические идеи, в которые никто не верил, даже Аря, месяц за месяцем становилось чуть менее нереальным. Митя много думал, очень много работал, и постепенно многое из задуманного им становилось на свои места. Случайные интуитивные догадки превращались в наброски, из набросков возникали вопросы, из вопросов детали, а детали, в свою очередь, собирались в планы будущих узлов и программ. Еще через пару недель после разговора с Асей он и Гриша, тот самый давний Арин любовник, сидели в пабе и пили бочковое пиво. «Это было так давно, – подумал Митя, – что, наверное, Гриша почти ничего об этом не помнит». Резануло острое чувство сожаления, но Митя напомнил себе, что прошлого не существует и жизнь возможна только в настоящем.
– А я, – неожиданно сказал Гриша, – долго был уверен, что ты меня недолюбливаешь.
– Почему? – спросил его Митя.
– Ну… – Гриша задумался или сделал вид, что задумался. – Мне почему-то казалось, что ты из тех, кто ищет то, чего нет.
– Я ничего не ищу. Я знаю, что есть то, что есть, а того, чего нет, не существует, и говорить здесь не о чем.
– Ты всегда так думал?
– Нет, – честно ответил Митя. – Принятие действительности требует известных душевных сил. И времени, наверное. Определенной зрелости.
Гриша кивнул.
– Вот то-то и оно, – довольно согласился он. – Я рад, что ты к этому пришел. Все остальное иллюзия. Я все думал, что ты ищешь чувств, которых нет, и преданности, которой не бывает. Даже тогда, на базе. Наверное, особенно тогда. Все не мог понять, зачем ты лезешь в это проклятое пекло, да еще на базу, с которой не возвращаются. Ты же не дебил, который не понимает, что делает. И не националист отмороженный. Никак не мог тебя понять.
– Не знаю. Сам не знаю, зачем я туда полез. Теперь бы не полез, конечно.
Тель-авивская ночь светилась покоем, легкостью, умиротворением и пониманием. Красивые женщины подсаживались к стойке бара. Гриша открыто и плотоядно обхватывал их взглядом.
Еще через несколько дней позвонила Инночка и спросила, можно ли зайти к нему в гости. Митя ответил, что будет рад.
– Ну как? – спросила она. – Арина сказала, что ты слетал в Питер.
Он кратко рассказал ей о поездке; про Евгения Ильича не стал распространяться, просто сказал, что помочь тот отказался.
– Ты, наверное, будешь на меня сердиться, – ответила Инночка. – Но я думаю, что, как ни странно, это к лучшему.
– Почему?
– Ей скоро десять лет. С точки зрения психологии развития она уже вполне сложившийся человек. И тебе незнакомый. Что бы ты стал с ней делать?
– Попытался бы найти общий язык. Понять, чем она живет. Она же моя дочь.
– Биологически. Ты ее и видел-то один раз, издалека. А взгляды ее деда и бабушки тебе теперь известны. Ты бы просто годами пытался стучаться в наглухо закрытую дверь. В лучшем случае она брала бы деньги. Или они. И через пять минут забывали бы, как ты выглядишь.
– До недавнего времени ее растила Катя.
– Это не та Катя, которую ты знал, – мягко возразила Инночка. – Скорее всего, за это время она стала совсем другим человеком. И взгляды ее родителей, вероятно, не были ей чужды. Иначе не бывает. Просто она тебе про это не говорила. Кроме того, то, что ты бросил ее с ребенком, едва ли заставило ее особенно полюбить евреев.
– Я ее не бросал. А про ребенка ничего не знал.
– И что из этого? Женщины быстро все забывают. И еще быстрее перекраивают и прошлое, и настоящее на удобный себе манер.
– С каких пор ты стала ругать женщин?
– Я не ругаю, – сказала она с ощутимой заботой и отчетливой грустью, – я тебе объясняю. Потому что, как это ни странно, похоже, что до сих пор тебе никто этого не объяснил.
Митя с изумлением посмотрел на Инночку.
– Давай выпьем, – предложила она. – Мне грустно смотреть, как ты переживаешь.
– Давай.
Митя достал бутылку дорогого вина, разлил его по бокалам.
– Спасибо, – сказал он.
– Ты один из самых хороших и прямых людей из всех, кого я знаю, – продолжила Инночка. – Как мне кажется, ты заслужил и свою любовь, и свою семью. А не воспитание чужого ребенка из семьи антисемитов. И еще ты заслужил свой дом. У тебя хорошая профессия. Нам всем настало время стать взрослыми и помнить про свои интересы. Кроме нас самих, о нас уже никто не позаботится.
Они снова выпили. Потом еще поговорили, как-то о многом разом. Снова выпили. Проговорили до полуночи. Обнялись на прощание.
– Спасибо тебе, что сегодня пришла, – сказал Митя.