«Абрашеле, ты так в это верил, но подвиг нашего отца украли и у тебя».
«Как ты мог отдать тайну еврейского духа на службу красному сатане?»
«Но этот мальчик, он тоже им служил; он никому не служил. Он служил свободе, служил обделенным, а я не смог донести до него эту тайну».
«Почему мир так сложен…»
«Обманщик. Целая жизнь обмана. Этот мальчик погиб из-за тебя».
И только оказавшись дома, Митя вспомнил. Как-то, уже в конце восьмидесятых, дед рассказал им с Полей, что еще в тридцатых, сразу после смерти прадеда, то ли армия, то ли НКВД пришли к ним домой и изъяли все его документы. Боялись, что среди них могли оказаться секретные. Лишних вопросов тогда, естественно, никто не задавал.
Митя написал обо всем этом московскому архивисту. Тот отказался сразу, даже не попытавшись поторговаться; наоборот, ответил, что если эта работа входила в изначальный договор, то часть денег он готов вернуть. В его ответе ощущался страх. «Вероятно, речь идет о военных архивах, которые до сих пор не были открыты; к сожалению, помочь в этом я бессилен». Перечитав это предложение, Митя понял, что какие-то справки архивист все же навел, и это его обнадежило. Он понял, что в Россию ему предстоит лететь самому, неожиданно обрадовался. А еще он ощутил почти забытое тяжелое дыхание гончей в нескольких метрах от добычи, тот короткий миг перед неизбежным боем, который он помнил по Рехану. Митя понял, что ключ, который должен был объяснить всю запутанную и трагическую историю его семьи, теперь действительно оказался в полушаге от него.
«А Аря-то как удивится, – подумал Митя, – как обрадуется, как посмотрит на меня своим прямым негнущимся взглядом, как будет читать все эти письма и документы, проверять детали, может быть даже закричит на меня». Неожиданно для себя он счастливо засмеялся; остановился. Митя уже не был в этом уверен так, как несколько секунд назад. «Ладно, – сказал он сам себе, как бы отстраняясь, – по крайней мере, ее это позабавит». Но с каждой минутой ему становилось все тоскливее. Счастливое рыжее средиземноморское солнце билось в его высокие панорамные окна; чуть дальше, за домами, до горизонта горело широкое море. На мгновение Митя остановил взгляд на дальней, уже неприбрежной синеве моря; пробив звуко- и теплонепроницаемые окна, это счастье голубого летнего неба прорвалось в комнату и ударилось о его сердце. Митя вспомнил маленькую девочку, сидевшую на подоконнике вполоборота, с ее высоким прямым взглядом, а за двойными рамами окна медленно падал крупный теплый снег ранней зимы.
От этого стало почти невыносимо. Митя нажал на кнопку глухих черных штор, и с легким шумом они поползли вперед, загораживая эту счастливую синеву еще одним, непроницаемым для света, покровом. Он включил свет и следующим нажатием отправил занавески в тот же медленный путь, вслед за закрывающимися шторами. В гостиной сделалось гораздо темнее и стало легче дышать; душевная боль, от которой хотелось сжать ладонями виски и от которой хотелось выть, отступила. «Конечно же, она будет рада, – почти уверенно сказал себе Митя. – Может быть, не так рада, как была бы когда-то, у нее сейчас столько дел, но ведь я разгадал тайну, точнее я почти ее разгадал. Ведь ей же захочется думать об этом со мной и дальше. Еще один шаг». Митя запер квартиру, спустился на лифте на подземную стоянку и почти рывком, хоть и с неизбежной остановкой, вывел на улицу свою тяжеловесную машину. Он ждал, пока охранник поднимет ворота, чувствуя, как душа вспыхивает нетерпеливым заревом надежды и ликования.