Рав Шеер поднялся и церемонно, несколько старомодно попрощался. Митя достал из кармана пиджака давно уже выученный наизусть рисунок со схемой дерева сфер, без гнева и почти машинально его смял, выбросил в стоявшую в углу кафе мусорную корзину. Он не помнил, как пересек площадь; ясность сознания вернулась к нему уже на шоссе, по дороге назад в Буэнос-Айрес.
В день вылета около восьми утра в Митину комнату в Буэнос-Айресе позвонил консьерж.
– Ваш гость уже пришел.
– Я никого не жду, – ответил Митя.
– Это религиозный человек, – тихо и, видимо, прикрывая рукой трубку, сказал консьерж. – Сейчас спрошу его имя. Его зовут раввин Шеер. Сказать ему, чтобы он подождал вас в лобби?
– Хорошо. Пусть подождет в лобби. Я сейчас спущусь.
Митя был удивлен и даже подозревал, что речь идет о самозванце. Рав Шеер не был с ним особенно любезен, и сложно было представить, что ему захотелось приехать в Буэнос-Айрес, да еще к восьми утра, чтобы повидаться с Митей перед полетом. Учитывая странную историю с Че Геварой, Митя начал готовить себя к неожиданностям достаточно неприятного толка. Но это действительно оказался рав Шеер. Перед ним на журнальном столике лежала шляпа. Было видно, что он приехал второпях и был взволнован.
– Как я рад, что успел вас застать, – сказал рав Шеер, еще стоя; они только что обменялись рукопожатием. – Боялся, что вы улетаете рано утром. Помнил, что вы летите каким-то европейским рейсом, но не помнил каким.
– Вы ехали из Формосы всю ночь? – еще более удивленно спросил Митя.
Рав кивнул.
– Хотите позавтракать?
Он отрицательно покачал головой; было видно, что ему важно как можно скорее перейти к тому, ради чего он приехал.
– Я вас обманул, – сказал Шеер. – И это плохо. Точнее, не сказал вам главного. Хосе Витал Гевура был самозванцем.
– Почему вы так думаете?
– Он сам мне об этом рассказал. Вот так, как я сейчас к вам, он неожиданно пришел ко мне домой рано утром и сказал, что хочет исповедоваться. Это было странным. Тогда я еще был совсем молодым человеком и не знал, как в этой ситуации следует себя вести. Попытался отшутиться. Ответил ему, что он ошибся религией. Но Витал был настроен очень серьезно. Старый человек, который пришел говорить об очень важных для него вещах.
– Вы его выслушали?
– Конечно. Хотя сначала я ему ответил, что в иудаизме нет тайны исповеди. Но он лишь нетерпеливо покачал головой. Объяснил, что ему важно рассказать, а потом я могу пересказывать это кому угодно – хоть соседям, хоть газетчикам. Не знаю, насколько он действительно имел это в виду.
– И кому вы рассказали?
– Никому. Вы первый человек, которому я об этом рассказываю. Вы его родственник. Кроме того, вы уже рассказали мне об этой истории так много, что в любом случае теперь я ваш должник. Вы не хотите услышать главного?
Митя заколебался. Он поймал себя на странном ощущении, что почему-то действительно не хочет. Вероятно, долгие годы он шел к этой минуте, но теперь не чувствовал ни ликования, ни облегчения, ни даже простого любопытства.
– Хочу, конечно, – ответил он.
– Дон Хосе Витал считал, что то, что он тоже называл «ключом» и что, судя по всему, в ваших документах фигурирует как запечатанный конверт, относящийся к сфере Гевура, должно было достаться именно ему. Что он подлинный преемник своего погибшего во время погрома отца-каббалиста. Я принес с собой его дневник. Там много странного. Сейчас я вам покажу. Хосе Витал даже иногда писал о себе как о el desdichado, хотя, вы же, наверное, знаете, по-кастильски так не говорят. Но, видимо, для него это было не так уж важно; скорее всего, он ощущал себя таким вот немного литературным героем, поэтому и вел себя так, как он себя вел, к изумлению, восхищению и ужасу общины. В то утро, когда он пришел ко мне исповедоваться, Витал сказал, что когда-то, наверное еще в России, решил жить так, как если бы все сложилось правильно и этот ключ к сфере Гевура он бы действительно получил. Но, как мне кажется, это было жестом отчаяния. Отсюда и эти его дикие скачки, участие в стычках, бравады, мечты об освобождении мира, романы с креолками, возможно даже попойки и публичные дома. Мы же не знаем, как именно он представлял себе ту насыщенную, полную смысла жизнь, которой его лишили.
Митя кивнул. Он слушал чрезвычайно внимательно.
– Возможно, именно этому он и учил Че, – продолжил рав Шеер. – Или они просто сошлись на почве похожего мироощущения. Когда Че убили американцы, Витал был полностью сломлен; он очень его любил. Мы все его любили. Наверное, поэтому он и пришел ко мне исповедоваться. В то утро Витал называл себя фальшивкой, обвинял себя в том, что собственной поддельностью и своей поддельной фамилией заразил того, кто действительно был настоящим, безо всякого ключа, у кого был шанс сделать мир лучше. Он долго верил, что над каждым шагом Че горела сфера Гевура; но потом его расстреляли наемные американские убийцы и закатали в бетон взлетной полосы.
– А вы? Что вы об этом думаете? – спросил его Митя, почти дословно повторяя свой вчерашний вопрос.