– Я старый человек. Наверное, уже очень старый. Как вы понимаете, в этой стране я видел много романтиков, но почему-то почти все они либо быстро погибали, либо еще быстрее оказывались на службе у негодяев.
Митя продолжал внимательно на него смотреть.
– Вы когда-нибудь видели схему дерева сфер? – спросил рав Шеер.
– Да.
– Понимаете, в ней все уравновешенно, ипостаси Бога не могут обладать бытием, отделимым от бытия Бога, а гармония дерева сфер – только часть божественной гармонии.
– Но мир далеко не гармоничен, – возразил Митя. – Уродлив, жесток, а часто и страшен. Часто очень страшен.
– Вот именно поэтому на схеме дерева сфер Сфера стойкости уравновешена Сферой милосердия. Как мне кажется, не как человеческие качества, а именно как сферы божественной природы они невозможны друг без друга. Человеческие качества лишь отражения; они могут компоноваться по-разному. Я не знаю, что было в том конверте, может быть просто память о видении, хотя возможно, что нет, какие-то мистические указания там могли быть, но, как мне кажется, ключом к Сфере стойкости это быть не могло. Особенно тайным ключом. Без милосердия стойкость бесцельна, а без стойкости милосердие не способно противостоять злу. Но для понимания этого не нужен никакой ключ. Так что я думаю, в том письме было что-то другое.
Несмотря на то что слово «ключ» он впервые услышал только несколько месяцев назад, Митя не мог решить, согласен ли он с равом Шеером. То, что он сказал, было убедительным, судя по всему – глубоко и долго продуманным, но, как Мите продолжало казаться, в этом все равно не хватало чего-то очень важного.
– В любом случае, – ответил Митя, – этого мы уже никогда не узнаем. Их четвертый брат, Абрам, погиб в начале Первой мировой; и, как мне кажется, учитывая все то, что происходило в тех местах впоследствии, обшаривать в поисках старого конверта окрестности Танненберга или Мазурских озер будет делом несколько бесперспективным.
– Мне кажется, что ваши мысли направлены в ложном направлении.
Митя удивленно посмотрел на рава.
– В своем дневнике Хосе Витал иногда упоминал погибшего Абрама. Часто с любовью, часто с болью и жалостью. Как мне показалось, из всех братьев он был ему особенно дорог; и им он особенно восхищался. Тем не менее, судя по дневнику, Хосе Витал никогда ему не завидовал. Никогда не писал, что Абраму досталось что-то такое, чем он не должен был владеть по праву. Там есть еще одно странное место, где Хосе Витал пишет, что, уходя на фронт, Абрам сказал ему, что надеется, что Сфера стойкости будет хранить всю их семью и что он еще увидит эту сферу собственными глазами. Я не знал, что он погиб так быстро.
Митя кивнул. Сосредоточенно опустил глаза.
– Что вы хотите сказать? – спросил он. – Вам известно о существовании пятого брата? Или в дневнике есть нечто, что наводит на такие подозрения?
Краем глаза он продолжал торопливо изучать дневник.
– Не торопитесь, – сказал рав Шеер, заметив Митины манипуляции. – Я отдам вам дневник. Так что у вас еще будет время прочитать его внимательно.
– Я его не возьму, – отказался Митя. – Он был отдан именно вам.
– Он достался мне случайно. Там большие куски по-русски, так что мне пришлось разбирать его еще и со словарем. И почерк у Витала был не лучший. Многого я так и не понял. Вам он в любом случае будет полезнее. И ваши права на него законнее моих.
– Спасибо, – ответил Митя и положил дневник на столик между ними. – Большое спасибо.
Они молчали, а рав Шеер внимательно смотрел на Митю.
– Пятого брата не было, – сказал рав.
Митя кивнул; почти автоматически.
– Вы отказываетесь спросить очевидное, – продолжил рав Шеер. – Кому именно завидовал Хосе Витал?
– А он завидовал?
– Да. Я вам уже об этом сказал.
– И кому?
– Вашему прадеду. Как он его только не называл. Вы сами увидите. Ошибка материнской любви. Бездарный мальчишка, за одну ночь ставший командиром. Генерал армии, отменившей генералов.
– Он был комбригом, – сказал Митя. – В нашем понимании, скорее полковником.
– Тем более. Значит, это именно зависть произвела его в генералы.
– Все равно не понимаю.
– Было ли у вашего прадеда что-нибудь очень важное, что его сын, ваш дед, мог не унаследовать? Что-нибудь, что необъяснимым образом пропало?
Митя покачал головой:
– Я ничего об этом не знаю. Надо будет попытаться расспросить московскую тетку.
В успехе этих расспросов Митя очень сомневался. Он сердечно поблагодарил рава Шеера, они снова обменялись рукопожатием, и Митя успел на свой самолет. Дневник Хосе Витала он начал читать еще в самолете; учитывая пересадку, в его распоряжении было почти двадцать часов; продолжил читать дома. В дневнике были прекрасные места, особенно когда Хосе Витал вспоминал драки, попойки и доступных девиц своей молодости, но в целом это был дневник сломленного человека.
«…ничтожество, жалкий актер, клоун. Неужели ты думал, что, если долго играть чужую роль, к ней приложится ее сущность?»
«Что же там было? И могло ли это действительно изменить мою жизнь? Или я придумал все это потом?»
«Фигляр, фигляр, фигляр…»
«А чего ты ждал?»