В отличие от большинства знакомых ему женщин Даша не стала собираться домой, в надежде, что он ее остановит; тем не менее в том, как она осталась, не было и естественности женского утверждения «я здесь»; казалось, она не может решить, что с собой делать. Она говорила много, сбиваясь, эмоционально, но с той новой неловкостью, которой до этого в ее голосе не было. Смотрела на него и как будто не видела. Митя положил руку ей на плечо. «Ты не обязана говорить», – сказал он.
– Я тебе надоела, – ответила она испуганно. – Тебе неинтересно? Мне лучше уйти?
Митя почувствовал, как проваливается прямо на вздохе, проваливается куда-то глубоко в чувство вины – и непосредственной, понятной, и дальней, смутной, бесформенной в своей тяжести; сильно сжал ее неловкие белые пальцы.
– Нет, нет, – сказал он. – Пожалуйста, ничего не делай. Я просто хотел сказать, что ты не обязана меня развлекать. Но я слушаю каждое твое слово.
Даша чуть повернулась к задернутым шторам, долго на них смотрела, как ему показалось – не решаясь о чем-то спросить.
– Ты думаешь про шторы? – удивленно спросил Митя.
– Да.
Снова замолчала.
– Можно я их отдерну? – растерянно спросила Даша чуть позже.
– Конечно. Ты не должна меня спрашивать.
– Это твоя комната, – ответила она.
Митя встал, отдернул шторы на обоих больших окнах; сквозь окна засветились огни улицы. Его номер был на последнем этаже; внизу, под окнами, по ту сторону окон, заплескался невидимый и все еще прекрасный город.
– В такую ночь, – вдруг сказала она, – по городу, наверное, гуляют вампиры.
Митя приподнялся на локте:
– Ты веришь в вампиров?
– Нет, конечно.
– Но ты любишь вампиров?
– Да. А еще я иногда смотрю про них фильмы. И про охотницу на вампиров. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Митя кивнул, а Даша на секунду замолчала.
– Ты знаешь, – неловко призналась она, – мне иногда кажется, что я тоже одна из них. Ты ведь не будешь надо мной смеяться?
– Нет.
Митя посмотрел на нее.
– Теперь можно молчать, – сказала Даша и, погасив свет, прижалась к нему.
Он проснулся первым и посмотрел на ее лицо на соседней подушке – узкое, странным образом при дневном свете едва ли не еще более узкое, чем при ночном. Совсем юное, но со следами и страданий, и страхов, и ранних подъемов, и бессонных ночей. Впрочем, может быть, просто посменная работа, подумал он. И еще, при очевидной грации, решимости и ранимости, она дышала неровно, даже тяжеловато. Как и вчера, Митя чуть завороженно смотрел на нее – тонкие черты, волосы, при утреннем свете показавшиеся светлее, чем вечером, почти бесцветные брови, губы безо всяких следов помады – и вдруг подумал, что наступила весна. Отблески солнца были повсюду. Серое ленинградское утро наполнилось высоким и бескрайним весенним светом, как будто и вправду кончилась зима и все бывшее стало небывшим, а небывшее бывшим; а в горах Галилеи первым среди цветов зацвел серо-розовый миндаль. Митя зачарованно смотрел за окно, сквозь двойные белые рамы, потом снова перевел взгляд на спящую, прекрасную, чуть призрачную Дашу. «Похоже, я старею», – подумал он счастливо; закинул руки за голову, сжал ладони замком и откинулся на них, стараясь не потревожить ее белый, неожиданно и необъяснимо тяжелый сон. Мите стало еще более неловко перед собой; он двинулся на кровати, осторожно перевернулся на бок; но Даша все равно проснулась.
– Доброе утро, – сказала она, даже не попытавшись его поцеловать, и сразу же выглянула в окно. – Весна. Наступила весна. Ты видишь весну? Как странно, что окна открыты, – добавила она. – Так всегда в гостиницах?.. Ах да, это же я сама.
– За ночь снег растаял, – ответил Митя.
– Тогда, может быть, ты и прав, скоро пойдет ладожский лед. Просто вчера было как-то очень холодно. Мы скоро будем стоять на мосту и смотреть, как идет лед.
– Все равно будет ледяной ветер. А у тебя пальто на рыбьем меху.
– У меня еще есть шуба, – ответила Даша. – Не для вручения «Оскара», конечно, а вот для ледохода подойдет. Кроме того, у меня же шапка. Ты ее теперь знаешь даже на ощупь. И вообще, не обращай внимания, это я только в последнее время стала так часто простужаться. Мы будем стоять на мосту и смотреть, как идет лед.
Митя подумал, что теплое пальто она у него не возьмет, а того, что это странное хрупкое существо заболеет пневмонией, он уже боялся. «Я за нее уже боюсь», – удивленно подумал он.
Даша откинула одеяло, встала, задернула штору. Она одевалась просто, повседневно, без налета кокетства, как будто делала это каждый день, хотя все же чуть застенчиво, – а может быть, ему хотелось так думать. Она пошла в душ, вернулась в комнату, надела сложенные на кресле вещи, обулась; посмотрела на него улыбаясь, но и чуть сосредоточенно, потом села в одно из кресел.
– Теперь твоя очередь, – сказала она, неожиданно помрачнев.
– Мыться?
– Нет, говорить.
Митя растерянно посмотрел на нее.
– О чем? – спросил он.
– Ты дашь мне свой настоящий номер телефона? – спросила Даша. – Если нет, то лучше не давай никакого. Я могу уйти прямо сейчас и не буду тебе мешать. Я понимаю, что ты очень занят.